Финал
Бабы пожимали плечами.
Вообще-то Зоя уже ездила на рынок. Ей удалось продать хорошую кофту за три стакана риса. Тянула его долго, разваривала, кормила Надю. Ещё тогда она привезла немного ячки и овса. А сейчас не знала на что и надеется.
Торговать она не умела, цены нынешние сбивали с толку. Встала рядом с ларьками. Напротив сидел безногий пожилой гармонист, играл хорошо. Но часто ставил гармошку рядом и просто уныло сидел. Ему подавали. Подавали не только деньгами. Вон бабка протянула пироги, мужик положил перед ним какой-то свёрток.
Зоя развернула платье, держала перед собой. Оно, как красный стяг, притянуло взоры. К ней вскоре подскочила бойкая перекупщица.
– Сколько просишь?
– Пятьсот, – сказала с сомнением.
– Двести дам.
– Не-е... Двести мало. Мне лекарство дочке купить надо. Болеет, – не объяснять же, что и не дочке вовсе, – У меня ещё чулки есть, вот, – доставала Зоя, – И комбинация хорошая. Я ее только один раз надевала.
– Лекарство? Слушай, а пальто свое продай.
– Пальто? Нет, Вы что? Холод такой, а я – в чём?
Пальто у Зои было добротное, на вате, с цигейковым богатым воротником. Муж ее гражданский однажды ползарплаты за него отвалил. Зоя гордилась таким пальто. Даже когда в деревне его надевала, чувствовала завистливые взгляды. И тепло оно хранило надёжно.
– Найдем... Постой-ка, – тетка метнулась куда-то в ряды и минут через десять вернулась с заношенным выцветшим ватником, – Вот. Потеплее твово пальта будет. А я вместе все заберу за тыщу.
– Полторы, – не уступала Зоя.
Сговорились на тыщу триста. Мужичок-инвалид смотрел на них исподлобья.
– Эй, Клавка! А ну, товаром ей деньги замени, – подкатил ближе.
– Чего это? А ты играешь, и играй. Суют тебя что ли?
– Мне деньги нужны, мне лекарство купить надо, – говорила Зоя.
– Говорю, замени. Иначе... знаешь ведь меня.
– Идиотина! Слышишь ли? Ей деньги нужны!
Но мужик не уступал, наезжал и требовал, Зою не слушал. И когда тетка сдалась и побежала за продуктами, сплюнул и произнес:
– Дура ты, девка. Сейчас и лекарство на муку возьмёшь, а деньги и не нужны никому.
В общем, денег получила Зоя вполовину меньше, зато взяла мешочек пшена, мешочек муки, сахара и сала. Дядька следил, чтоб тетка не зажалась, а сам вручил Зое свёрток с двумя большими рыбинами.
– Держи, сваришь детям ухи. Я все равно не сварю.
А в больнице посмотрели на нее, как на сумасшедшую.
– Девушка, да у нас тут люди мрут, ждут лекарства этого, очередь за ним под запись, а Вы ... прям, захотели сразу. И не нужны нам ваши деньги, уберите.
Она уже уходила, продуло сквозняком меж больничными корпусами, и тут взяло ее зло. Она пальто отдала! Вспомнила слова безногого, вернулась, отозвала медсестру в сторону.
– Девочка из Ленинграда, понимаете? Мать умерла уже, и братик. А у меня сахар есть и мука...
Без белой муки, почти без сахара, в вылинявшем ватнике вместо драпового ватного пальто, возвращалась Зоя счастливая с двадцатью таблетками в бумажном кульке. Пока ждала на базаре повозку, пошла к безногому гармонисту. Хотелось ещё раз поблагодарить за совет.
– А за пальто ты, девка, не переживай. У тебя ещё пять таких пальтов будет. Уж поверь дяде Кириллу. Пророк я, считай. Главное, девчонку свою вылечи, – он полез за пазуху и протянул ей кучу смятых купюр, – Вот бери!
Она мотала головой, пятилась. Он крутанул колеса, чуть не сбил ее с ног, сунул деньги в руки.
– А Вы как же?
– А я ещё заработаю, – развернулся, подхватил гармонь, развернул меха, – Йэх! Яблочко! Да на тарелочке. Надоела жена, пойду к девочке!
На эти деньги Зоя взяла потом два пуда ржаной муки.
А ещё через три дня ещё больная Лиза уже ела рыбную похлёбку. Кризис миновал.
Все эти дни Зоя не отходила от нее. Лиза бредила, называла в бреду ее мамой. Зоя сгоняла температуру, обтирала девочку, поила и поила теплой водой. Вечерами рассказывала Наде сказки, а Лиза, казалось, тоже слушает их. Она ещё тяжело дышала, кашляла, но перестала гореть и повеселела.
– Тёть Зой, мне приснилось, что Вы – моя мама. А Надя – братик.
За эти дни успела Зоя изучить бумаги Авдотьевой Елизаветы Сергеевны. Есть и адрес в Ленинграде, и имена родителей, а ещё чьей-то рукой на листе в полоску написано:
" Авдотьева в списках воспитанников детского дома № 79 комитета по образованию на эвакуацию. Госпитализация".
Ни печатей, ни фамилий. Просто филькина грамота какая-то. Не знала Зоя тогда, что эта филькина грамота так поможет им в будущем.
О Лизе в правлении она заявила. Вот только не спешил никто искать – куда эвакуировали ее детский дом. Когда предложили Лизу забрать в другой детский дом неподалеку, они уже сажали картошку – вспахивали сухую, до звона твердую землю. Зоя не повезла Лизу никуда, написала заявление в правление с просьбой – удочерить. Но это было сделать невозможно. Шла война, не до того.
Голод ещё не миновал, но весна вселяла надежду на жизнь. Кончались дрова, и Зоя с ужасом ждала, когда она бросит в топку последнее поленце. А Лиза без устали бегала и бегала в лес за хворостом.
А потом и весна, как будто сжалившись, вдруг пригрела солнышком. Зоя раскрыла внутреннюю скрипучую оконную раму, убрала старую пожелтевшую вату, потом распахнула внешнюю... Уже куры принимали свои пылевые ванны для очистки пера, копались в земле. Девочки играли во дворе. И пришла уверенность – они выживут теперь. Уж если эту зиму пережили, то теперь выживут. И Победа будет. Только – Победа.
Они слушали радиосводки. Затаив дыхание слушала Лиза новости о блокадном Ленинграде. Она скрючивалась, притихала, смотрела в пол. Зоя в эти моменты цикала на Надьку, если та шумела. Зоя понимала: Лизе хотелось туда. Она была ребенком и не понимала, что есть – блокада. Просто ленинградцы были героями, и это вызывало и ее гордость. Гордость и тоску по дому.
К этой зиме Зоя готовилась тщательно. Она забурела. В правлении отстояла себе часть подвала в доме. Раньше тетка Люба ее туда не пускала.
– А Вы тут кто? А? Тут есть хозяйка – Дуся, а вторая – я. Это дом нашей бабушки. А вот почему Вы тут живёте, непонятно. Хотите, я бумагу в Москву напишу?
Бумаг, жалоб тогда боялись все. Тетка Люба уступила. Отгородила свое добро в погребе стеной с замком. Ну, что ж – Зоя свое отгородила тоже. И замок купила покрупнее.
Получила она известие – муж ее гражданский, отец Нади, погиб на фронте. Надеяться ей больше было не на кого.
Напала на Зою в том году какая-то алчность. Наголодалась что ли? С остервенением работала в колхозе, копила трудодни, чтоб больше получить паек. С девчонками ходили в лес, собирали грибы и ягоды. Покупала у мальчишек рыбу, солила ее в бочонке. Завела побольше кур, запасала для них овса. Спуску и девочкам не давала – с утра за дела. Больше всего боялась Зоя страшного зимнего голода. Она стала крикливей, бойчей, расчётливей. И вскоре избрали ее полевым бригадиром, хоть и не любили здесь приезжих.
Осенью предложили ей переехать в просторную избу, где жила местная убогая старушка. Мол, и огород там есть, и погреб. Но Зоя не решилась. Топить большую избу нет у нее возможности, не готова. Вот разве что весной... А пока остались они в своем закутке. Но эту зиму так не голодали.
Девочки начали ходить в школу в соседнее село. Там детям тоже выделяли паек. Вот тогда жалела Зоя о своем проданном пальто сильно.
– Ох, рукава б подогнули, да и Лизе б в пору было. А потом и Наде. Такое пальто! Ватное!
Жизнь входила в свою колею. Зоя уж и не представляла себя без Лизаветы. Она, как старшая, водила Надю в школу, занималась с ней, да и в хозяйстве – верная помощница.
Весной они перебрались в избу убогой бабы Матрёны. Там до конца войны и прожили. Только Лиза то и дело затаивалась, услышав новости из Ленинграда. И в школе написала сочинение о том, как хочет она туда вернуться.
А в 1946 году случилась страшная засуха. Зоя была бригадиром большой полеводческой бригады. Весь урожай тогда у них полег, как они не бились. И опять обрушился на нее этот страх голода. В деревне появились нищие. Голодные дети с протянутыми руками стали обычной картиной на их базаре. А ещё появились у них репрессированные.
Вот тогда, по совету одной грамотной женщины из репрессированных, Зоя и написала письмо в обком с просьбой – ехать жить в Ленинград. Мол, у нее на воспитании эвакуированная из Ленинграда девочка, надо бы найти родню. Было очень страшно. Времена тяжёлые, аресты за вредительство, сидеть бы тихо, а она – дрожащей рукой отпускала письмо в почтовую щель.
Ленинград лежал в руинах. Сомнения мучили. Стоит ли туда ехать? Но она смотрела в глаза четырнадцатилетней, не по годам взрослой Лизы, и понимала, что та рвется туда.
– Лиз, но ведь и дома-то вашего, поди, уж нет. Чего ты!
– Там много домов. Нас поселят, мам. Я читала – эвакуированных там расселяют.
– Ну, ты-то без бумаг у нас. А уж мы с Надькой так вообще чужие там.
– Вы не чужие. Ты – мама мне, а Надя – сестра. Мам, ты ж меня в войну не бросила. Пальто свое за горсть таблеток отдала. Неужели я вас брошу сейчас? Давай поедем. Хотя бы съездим. Вернуться ведь всегда можно.
Эх! Зоя знала – не так все просто. Свободного передвижения по стране ещё не было. Хоть паспорт, в отличии от других колхозников, у Зои и был.
Ответа на ее письмо не было долго. И вдруг, осенью 1946-го, пришло всё сразу: разрешение на въезд в город, пропуска, необходимые бумаги Лизе.
Лиза и Надя прыгали от счастья, а Зоя сидела, опустив руки. Тут, хоть и голодное время, но в погребе – запасы, хозяйство. И куда они поедут? Страшно же... Страх голода сидел внутри.
И все же Зоя собралась ехать. Долго собиралась, обдумывала. Наконец, собрали три мешка провианта, погрузили на телегу узлы и сумки.
– Дура ты, Зойка. Как была дурой так и осталась, – сказала тетка Люба, – Люди из городов от голода к нам бегут, а она – наоборот, – она махнула рукой и пошла в дом, обиженная.
Бабоньки деревенские вышли их проводить, совали девчонкам в руки узелки.
– А сколь вам ехать-то в поезде? – переживала Дуся.
– Долго, Дусь. Дня четыре, а то и дольше.
– Подо-охните там. Может останетесь? – подвывала Дуся.
Зоя смотрела на Лизу. Она б осталась, ох, осталась бы! Но как смотреть в глаза Лизавете?
– Едем, Дусь. Вы тут за Матреной поглядывайте. Уж не справляется она сама -то.
Вот и сейчас убогая бабка Матрёна то излишне суетилась, то зашла в дом и не казала носу. Терялась она, с головой уж совсем не порядок.
– Ладно, – Дуся шмыгала носом, – Только знаешь ведь: нынче всем до себя.
– Так ведь люди мы, Дусь, а не звери. Если только до себя, так и не выживешь. Ты пример с тетки Любы не бери. Добрая ты, вот такой и оставайся.
Зоя зашла в дом, нашла Матрёну, обняла напоследок. Поняла ль Матрёна, что прощаются они иль нет... Утерла Зоя слезу, прыгнула в телегу и махнула всем платком. Бабы плакали.
– Трогай, дядь Коль.
***
Поезд шел медленно, не шел, а тащился. Он пропускал и ждал встречные эшелоны, иногда стоял просто в поле, а иногда его загоняли в тупик станций. Запах в переполненных вагонах спертый, застоявшийся воздух, махорочный дым. Поначалу у них было три полки, на каждую, а позже пришлось переместиться на две: девчонки спали вместе.
Зоя вздыхала, щемило сердце. Разговоры в вагоне о наступившем голоде, о нынешних строгостях ее пугали. И Лиза видела, каково матери.
– Мам, – шептала на ухо, лёжа рядом, – Ленинград – он добрый город. Вот увидишь, он нас примет. Не волнуйся.
– Эх, Лизка. Мала ты ещё. Не понимаешь. По мамке по своей скучаешь, помятуешь, вот и тянешь нас туда. А я-то, вроде, тетка умная, а покорилася девчонке ... Ну, да ладно. Дело сделано. Будь как будет.
А за окном –маленькие станции в синих скупых огоньках и клубах уже морозного дыма, платформы, забитые людьми. Люди бродят, спят на узлах, на скамейках. Укутанные дети кажутся совсем несчастными. Кто-то бродит по перрону, другие мечутся с вещами, надеясь втиснуться в поезда.
Зоя куталась в шаль, пожимала плечами. Куда они едут в зиму? И дети раздеты совсем. И она – в ватнике.
Однако в Ленинграде снега не было. Моросил мелкий дождь. Долго торчали на вокзале, шла проверка, Зоя волновалась чрезмерно.
– Добро пожаловать в героический Ленинград, – протянул ей бумаги проверяющий военный, – Если жилья нет, проходите вон туда.
Зоя глянула в сторону, куда указал военный. Масса людей стекалась туда. Стояли столы, за столами сидели женщины в форме. Люди по очереди подходили к ним.
– А мы не знаем, – сунулась Лиза, – Цел ли наш дом не знаем.
– Тогда в любой пункт милиции за ордером. Там вон адреса написаны на стене, спишите себе ближайший. Только у вас всего десять дней, не нарушайте, – он улыбнулся Лизе.
Да, Лиза была хороша. Высокая, стройная, волосы в косе, правильные черты лица, бойкий взгляд.
Поначалу Зоя смотрела на Лизу с надеждой. Она-то здесь дома, знает куда ехать. Но вскоре поняла – она ничего не помнит, растерянно озирается, излишне волнуется. Она под впечатлением от возвращения, от того, что она здесь – в Ленинграде, дома. Это эмоции, но города она уже не помнит. Да и изменилось здесь все.
Мешки – перебежками до остановки. А там уж Зоя взяла все в свои руки.
– Вот по этому адресу – Васильевский остров, как доехать, не подскажете?
Ленинградцы оказались словоохотливыми и приветливыми. Косились на мешки, но помогали от души. Зоя решила угостить одну старушку на остановке салом, но та замахала руками, убежала.
Она смотрела из окон автобусов на город. Он вдоль и поперек прочерчен прямыми, ясными магистралями — линиями и проспектами. Разрухи много, но работают фонтаны, даже несмотря на время холодное. Дома в строительных лесах, горы камней, а люди улыбаются. И потихоньку отлегло и у Зои. В кармане лежал адрес, куда можно обратиться, если дом Лизы разрушен.
– На Васильевский? Возвращаетесь? Там много домов уцелело, – обрадовал ее мужчина в шляпе, когда уточняли они дорогу.
Даже, когда вышли из автобуса, Лиза дорогу не вспомнила. Опять спрашивали. Она озиралась и вдруг ... замерла.
Большой серый шестиэтажный дом на углу открылся перед ними. Дом был красив — спокойный ряд узких высоких окон, низкая, глубокая, затянутая чугунной решеткой, подворотня.
– Этот? – спросила Надя.
Лиза лишь кивнула. Она глубоко вздохнула и шагнула вперёд. Шли перебежками, но Лиза все оглядывалась на дом, замирала.
– Лиз, -- поймала ее за руку Зоя, – Там могут жить другие люди. Ты же понимаешь?
– Понимаю, – кивала Лиза и, прикусывая нижнюю губу, тянула мешки.
– Вы из эвакуации? – спросила пожилая женщина возле дома, – А в какую вы?
– В двадцать девятую.
– Идите сразу во вторую. Агнелия Павловна там.
– А зачем?
– Как зачем? Она управхоз. Справку выпишет и ключ отдаст.
– А квартира... Там кто-то живёт?
– Ты хозяйка что ль? Не-ет. Агнелия у нас – ого-го! Все в руках держит. Молимся на нее. Пока держится.
Это уж потом они узнают, что от управхоза тогда зависело многое. Ох, как много эвакуированных ленинградцев остались без жилья. Выселить из квартиры туда заселившихся было практически уже невозможно. Людям выписывались ордера на новое жилье, чаще всего коммунальное.
А в этом доме оборону держала Агнелия Павловна.
Она открыла им дверь своей квартиры – маленького роста, хромоногая и вся как будто квадратная.
– Кто? Авдотьева Елизавета Сергеевна? – они прошли в заваленную бумагами комнатку, хозяйка смотрела бумаги Лизы, потом рылась в своих, – Лиза! Ооо. Вспомнила. С возвращением, девочка моя. В детдом же тебя отдавали.
– Я потерялась в дороге. Вот, знакомьтесь, моя новая мама и сестра. Они спасли меня.
И тут Агнелия поднялась со стула, подошла к Зое и обняла ее так крепко, что Зоя слегка задохнулась.
– Спасибо Вам! Столько людей помогало нам! Детям нашим, – она шмыгнула носом, но тут же взяла себя в руки, поправила очки, пересмотрела документы, – Ни отца ни матери нет в живых. Мальчик, брат твой, тоже помер. Значит будете ей за мать, – она полезла в тяжёлый сейф, долго перебирала и наконец протянула ключи, – Замки менялись.
Она выписала справку и велела им завтра же идти в ближайший пункт милиции за ордером.
– Была я у вас в двадцать девятой, – сказала уже в дверях, – Нормально, вроде, все. Ясно, в блокаду мебель пожгли. Но окна целы. Кое-что у нас есть. Матрасы дам, одеяло, но одно. А там уж и сами обживайтесь. Примусов нет. Сами покупайте. А вот талоны на питание в милиции дадут на первое время. Кормят тут недалеко. Топят нас, уже хорошо, не холодно в доме. Но окна утеплить рекомендую.
Такого Зоя вообще не ждала. Она так вымоталась с этими мешками, что села на скамью у подъезда и велела девчонкам подниматься одним. Четвертый этаж... А сама села на скамью, и потекли вдруг слезы. Неуж нормально все? Неуж приехали и есть у них, где жить? Диво дивное!
Что-то долго девочки там задержались. Наконец, выскочила Надюшка.
– Мам, мам! Там кухня такая о-огромная, а ещё две комнаты, ванная, туалет, кладовка.
– А Лиза где?
– Сейчас придет. Там мама с папой ее на фотографии, на стене. Плачет она.
Зоя шагнула в просторную квартиру. Разруха. Выломанная мебель, межкомнатные двери, черные тряпки на окнах, заклеенных крест на крест, игрушки поломанные почему-то валяются по всей квартире, железная узкая койка без матраса, вокруг мусор, пыль, песок. Зоя прошла на кухню – тоже выломанная мебель, свернутая на бок раковина. Но зато сложенная в угол кем-то посуда, железная этажерка и подписанные трубы. Батареи под окнами почерневшие, но горячие.
А главное – в этой разрухе на стенах комнат висят семейные фотографии. Лиза не спускала с них глаз. Эти фото как будто говорили, что все возвращается, все будет хорошо. Люди улыбались с портретов и ободряюще наставляли не унывать несмотря ни на что и верить в будущее.
– Ну что, дорогие мои! Вот мы и дома. Будем жить, – улыбнулась Зоя, глядя на немного потерянных девчонок, – Лиза – к Агнелии за матрасом и одеялом. И спроси, где эти примусы продают? Надя – собираем мусор. Я вон в туалете веник видела. А я... Я тряпки эти черные стащу.
Она подтянула этажерку к окну в большой комнате, начала стягивать черную тряпку. Тут, за тряпкой обнаружила выход на балкон. Она открыла дверь, в квартиру проник свежий воздух.
– Надь, Надюха, иди сюда. Чего я нашла!
Тут тоже – кучи песка и мусора. Они вышли на балкон. Перед ними двор, а дальше, за деревянным двухэтажным домом – огороды. Людей там практически нет – глубокая осень. Совсем неподалеку – стройка. Если уж целый город восстановили, то квартиру-то они восстановят, – подумалось Зое.
Внизу увидели Лизу. Она несла два матраса, ещё что-то. Еле хватало рук.
– Ли-из! Стой, я сейчас встречу тебя, – Надя рванула вниз.
Лиза остановилась в ожидании Нади, смотрела на Зою с любовью и улыбалась, прижавшись щекой к своей ноше.
А Зоя думала, что это именно любимая Лиза привезла их сюда. Девочка, которую она случайно в темноте увидела среди сугробов. А если б не увидела, тогда что? Что тогда?
Но Зоя прогнала эти мысли. Нет. Она ее нашла. Значит, судьба – иметь ей двух дочек, судьба – жить в Ленинграде, судьба ее потомкам – быть ленинградцами.
***
Эпилог
Наталья дочитывала обещанное письмо из Санкт-Петербурга от своей подруги Марины. Утирала бегущие слезы.
" ... Бабушка Зоя потом долго вспоминала, как отмывали они квартиру, как заблестели окна. Окна, выдержавшие блокаду. Она потом устроилась на завод имени Калинина. Так и работала там до пенсии, жила в этой квартире. Теперь живу в ней я.
Нелегко им тогда было, голодно. Но баба Зоя завела огород, и сама гнула спину, и девчонок заставляла работать. Она всю жизнь боялась голода, берегла хлеб. Мама моя Надя и тетя Лиза были очень близки.
Тетя Лиза сразу после школы летом перед поступлением работала в больнице санитаркой. Так вот с этой зарплаты купила маме пальто. Они часто это первое пальто вспоминали. Лиза потом закончила медицинский, а мама – педагогический. Пальто у бабушки менялись, появились шубы. Они часто баловали бабушку Зою обновками.
А ещё тетя Лиза и бабушка, когда уж той было далеко за семьдесят, ездили в деревню Рябинино. Вернее, хотели съездить. Да только деревни этой уже нет. Но тетю Дусю, двоюродную сестру бабушки, отыскали в соседнем селе. Там мало что изменилось. Газа нет, удобств – тоже. Жила она с дочкой, старенькая уже. Поплакали они, военные годы вспомнили. Прощенья просила Дуся. А бабушка и не обижалась ни на что. Такая была баба Зоя – зла не помнила.
Бабушка умерла на руках у Лизы – тетя Лиза стала врачом.
Ну, а мама, ты знаешь, была педагогом, завучем в школе, которую они с тетей Лизой и окончили. Она недавно умерла. А я все переживаю, что так мало ... так мало успела у нее спросить ..."
***
Дню снятия блокады с города-героя Ленинград посвящаю...
Благодарю Марину С. за историю семьи🙏