Из-за поворота, со стороны почерневшей от пожара часовни, донёсся отчаянный женский крик на ломаном русском: «Помогите!». Потом выстрелы. Сергей рванул на звук и увидел её: худую, почти девочку, с обрезанными волосами и глазами, полными такой ярости и отчаяния, что в них отражалось пламя всей войны. Она стояла над телом старика, сжимая в руках окровавленный кирпич, готовая сражаться с целым миром. И в этот миг он понял, что спасает не просто незнакомку — он вытаскивает из ада частицу своей собственной, искалеченной души.
Год 1943-й встретил их не учебными тревогами, а настоящим маршем на запад, в кромешный ад, имя которому — Северо-Западный фронт. Ускоренный выпуск состоялся в промозглом декабре. Шесть месяцев адского труда сделали своё дело — из глины вылепили солдат. Сергей Морозов, получивший звание младшего сержанта, командовал теперь отделением разведки в стрелковом полку. Он больше не был тщедушным пареньком. Его лицо обветрилось и заострилось, глаза, некогда горевшие обидой, смотрели внимательно и устало. Он научился спать на ходу, есть холодную похлёбку, не чувствуя вкуса, разбирать и собирать ППШ вслепую, в темноте, под одеялом. И он научился главному — не думать о последствиях для себя. Только о задаче. Только о своих ребятах.
Его отделение состояло из таких же «ускоренников» и пары бывалых солдат, пришедших с пополнением после ранений. Среди них был Витька — связист-радист их взвода. Их дружба, прошедшая через позор новостепновской ночи и ужас училища, превратилась в молчаливое, крепкое братство. Федька, с его кузнечной силой, попал в миномётный расчёт и был где-то на соседнем участке.
Их бросили под Старую Руссу, в бесконечные, топкие болота и леса, где линия фронта была нечёткой, а смерть подстерегала не только впереди, но и под ногами, в виде растяжек, мин-сюрпризов и снайперов, вросших, казалось, в самые деревья.
Именно там, во время ночной вылазки за «языком», Сергей впервые убил человека. Не из окопа, не в общей атаке, а вплотную, в грязной, вонючей воронке от снаряда, заполненной ледяной водой. Немецкий часовой, совсем мальчишка с перекошенным от ужаса лицом, неожиданно наткнулся на них, возвращавшихся с задания. Он не крикнул. Он просто инстинктивно вскинул карабин. И Сергей, не думая, движимый тем самым железным алгоритмом, который вбил в него Громов, — «угроза-действие» — всадил ему в живот длинный, тонкий нож-финку. Тот самый, что когда-то лежал в его кармане как игрушка.
Немец не закричал. Он только ахнул, будто удивлённо, и рухнул в воду, широко раскрыв голубые, непонимающие глаза. Тёплая, липкая волна хлынула Сергею на руку, залила рукав. Он стоял, вжавшись спиной в земляную стену воронки, и смотрел на эти глаза, которые медленно стекленели в лунном свете. Он не чувствовал ни триумфа, ни ужаса. Только ледяную пустоту в груди и противный, сладковатый запах крови, смешанный с болотной вонью. Потом его вырвало. Тихо, судорожно. Витька, бледный как смерть, молча вытер ему рот обшлагом своей шинели.
— Молодец, сержант, — сипло сказал один из бывалых, «старик» по кличке Дед. — Чисто работа. Без шума.
Эти слова прозвучали как приговор. «Чистая работа». Это и было его дело теперь. Он был уже не сорвиголова, жаждущий славы. Он был инструментом войны. И этот инструмент только что впервые испачкался по-настоящему.
Зима 1943-44 была страшной. Ужасы позиционных боёв. Они неделями сидели в затопленных водой окопах, отбивали бесконечные контратаки, хоронили товарищей в промёрзшей земле, которую приходилось долбить сапёрными лопатками. Сергей учился ненавидеть не абстрактного «врага», а конкретные вещи: скрип немецких сапог на снегу, характерный свист мины «ванюши», запах горелого мяса и бензина от подбитых танков. Он учился ценить простые вещи: сухую пару портянок, банку тушёнки, нагретую на коптилке, горячий, почти кипяток, чай с сахарином. И тишину. Тишину между обстрелами была дороже любого сна.
Именно в такую редкую тишину, в конце января, к ним в землянку зашёл замёрзший, обледеневший связной.
— Морозов? К комбату. Срочно.
Комбат, майор с глубокими морщинами вокруг глаз и перебитой в рукопашной челюстью, сидел за столом, сооружённым из ящиков из-под снарядов.
— Сержант. Говорят, ты и твои ребята местность знаешь как свои пять пальцев. И языков добывать умеешь.
— Так точно, товарищ майор.
— Есть задание. Не для всех. Добровольческое. — Комбат развернул потрёпанную карту. — Здесь, в трёх километрах за передовой, в лесном массиве. По данным авиаразведки и показаниям пленных, немцы оборудовали хорошо замаскированный узел связи. Возможно, даже небольшой штабик. Координаты приблизительные. Нужно найти, установить точное расположение, по возможности — оценить силу охраны и характер работы. А потом… — он посмотрел на Сергея, — вызвать огонь нашей артиллерии. Задача — уничтожить. Риск огромный. Шансов вернуться — меньше половины. Нужны четыре человека. Включая тебя.
Сергей не раздумывал. Это была не бравада. Это была работа.
— Есть найти задание, товарищ майор. Беру своих.
— Радиста возьмёшь?
— Так точно. Связиста Васнецова.
Витька, когда узнал, лишь побледнел и кивнул. Вместе с ними пошли Дед и ещё один разведчик, молчаливый сибиряк по кличке Соболь.
Операция началась в снежную ночь. Они, обвалянные в белых маскхалатах, проползли нейтралку, миновав замерзшие, страшные силуэты убитых, торчащие из снега. Потом — через минные поля по едва угадываемым проходам, которые Сергей засек за неделю наблюдений. Лес принял их в свою мрачную, тёмную утробу. Шли по азимуту, ориентируясь на силуэты деревьев. Немецкую засаду обнаружили почти случайно: Соболь уловил слабый запах табака в морозном воздухе. Два часовых, греющихся у маленькой, тщательно скрытой жаровни. Их сняли тихо, профессионально — уже не Сергей, а Дед с Соболем.
Узел связи нашли в полукилометре. Это был не дот, а искусно вписанный в склон холма и заваленный стволами деревьев блиндаж усиленного типа. Из трубы шёл слабый дымок. Рядом — следы машин, хорошо укатанная дорога к немецким тылам. Они залегли в снегу, в двухстах метрах. Сергей, через стереотрубу, наблюдал. Часовые, патруль, раз в два часа — смена. В окне блиндажа мелькали тени, виднелся свет лампы.
— Вызывай огонь, — тихо сказал он Витьке. Тот развернул рацию, начал нашептывать в микрофон кодовые слова и координаты, которые Сергей уточнял, сверяясь с картой.
И тогда случилось то, чего они боялись больше всего. Из-за деревьев, со стороны тыловой дороги, неожиданно выкатилась легковая «кюбельваген» с офицерами. Она подъехала к блиндажу. Офицеры вышли. И один из них, высокий, в шинели с каракулевым воротником, что-то сказав часовому, обернулся и… посмотрел прямо в их сторону. Будто почуял что-то. Потом резко указал рукой и закричал.
— Обнаружены! — прошипел Дед. — Отход!
Но отходить было уже некуда. Из блиндажа повалили солдаты, с криками занимая позиции. Пулемётная очередь прошила снег в десяти метрах от них, вздыбив белое облако.
— Витька! Корректируй огонь! НА НАС! — закричал Сергей, понимая, что только шквальный артогонь может их спасти, накрыв и цель, и подходы к ней.
Витька, бледный, но собранный, снова припал к рации, выкрикивая новые данные: «Координаты… прибавьте двести… огонь по площади! Срочно! Огонь!»
Немцы начали окружение. Пули свистели всё чаще. Соболь вскрикнул и схватился за плечо. Дед отползал к нему, короткими очередями прикрывая.
— Сколько до залпа? — крикнул Сергей Витьке.
— Две минуты! — тот кричал уже в микрофон: — Быстрее, чёрт вас возьми!
Немцы были уже в ста метрах. Сергей видел их лица. Он и его ребята отстреливались, пытаясь отползти к гуще леса. И в этот момент он увидел, как немецкий офицер, тот самый, с каракулевым воротником, прицелился из пистолета-пулемёта. Не в него. В Витьку. В Витьку, который, пригнувшись, всё ещё говорил в рацию, давая последние уточнения.
— Витя! Ложись! — заорал Сергей, но было поздно.
Короткая очередь. Витька дёрнулся, будто его ударили палкой по спине. Рация выпала из его рук. Он упал на бок, в снег, и больше не шевелился. Его очки, разбитые, валялись рядом.
Что-то внутри Сергея оборвалось. Не крик, не ярость — тихий, окончательный щелчок. Он перестал отползать. Он вскочил на колени, поймал в прицел своего ППШ фигуру офицера, уже разворачивавшегося, и всадил в него всю обойму. Офицер упал. Потом Сергей, не целясь, навскидку, выпустил очередь по бегущим к ним солдатам. К нему присоединился Дед.
И в этот момент над ними, с жутким, нарастающим воем, пронёсся первый залп «катюш». Сотни реактивных снарядов обрушились на немецкий блиндаж, на подходы, на дорогу. Земля всколыхнулась. Огненный смерч, грохот, рвущий барабанные перепонки, чёрный дым, замешанный со снегом и землёй. Немцы, ещё секунду назад окружавшие их, исчезли в этом аду.
Сергей не видел этого. Он дополз до Витьки, перевернул его. Его друг лежал с открытыми глазами, смотрящими в хмурое небо. На его губах выступала алая пена. Снег под ним быстро розовел.
— Витька… Витька, держись, — бормотал Сергей, бессмысленно пытаясь заткнуть пальцами две маленькие, аккуратные дырочки на его спине. — Сейчас санитаров… Рацию…
— Серёга… — губы Витьки дрогнули, выдавив едва слышный шёпот. — Карты… перепроверь… а то… ошибёшься…
И всё. Взгляд застыл. Умные, всепонимающие глаза, читавшего книжки за сараем парня из Новостепного, потухли.
Соболя, раненого, и Деда, оглохшего от взрывов, вынесли позднее. Сергея, который в оцепенении сидел в снегу рядом с телом Витьки, пришлось оттаскивать силой. Он не плакал. Он молча смотрел, как огненный смерч, который они сами и вызвали, пожирал немецкий бункер. Они выполнили задание. Цена — жизнь его лучшего друга, человека, который когда-то спас его от полного отчаяния в училище, просившего «проверить карты».
Он не заметил, как сам был ранен осколком в бок. Боль пришла позже, в санчасти. Когда врач обрабатывал рану, Сергей смотрел в потолок и думал об одном: Витька больше никогда не проверит карты. Никакие. И виноват в этом был он, Сергей. Он вызвал его на это задание. Его мальчишеская жажда доказать что-то когда-то в Новостепном привела Витьку сюда, в этот кровавый снег. Цепь последствий его глупости сомкнулась. Он заплатил за неё сполна. Но платил не он один. И эта мысль была горше любой физической боли. Война окончательно забрала у него последние остатки юности, оставив только холод, тяжесть и нестираемый образ голубых глаз немецкого мальчишки и стекленеющих глаз своего друга.
***
1944-й год принёс с собой ветер надежды и запах чужой, пороховой земли — Польши. После госпиталя и короткой реабилитации Сергея перебросили в состав 1-го Белорусского фронта. Теперь он был старшим сержантом, командиром разведвзвода. Он носил на гимнастёрке медаль «За отвагу» (за тот самый блиндаж под Старой Руссой) и орден Красной Звезды (за успешную операцию по захвату переправы через Буг). Награды висели на нём чужими железками. Он стал молчаливым, немногословным командиром, которого свои бойцы уважали за холодную расчётливость и абсолютное отсутствие паники, а боялись — за ту непробиваемую, ледяную стену, которой он отгородился от всего мира. Гибель Витьки он носил в себе как незаживающую внутреннюю рану, более тяжёлую, чем шрам от осколка на боку. Федьку он встретил однажды на пополнении — тот, похудевший, с проседью в висках в двадцать лет, командовал теперь расчётом «сорокапятки». Обнялись молча, крепко. Разговоров о прошлом не было. Его не было ни у кого из них.
Лето 1944-го. Наступление. Они двигались на запад, освобождая сёла и города, усталые, запылённые, с глазами, привыкшими к смерти. В одном из таких польских местечек, с труднопроизносимым названием, их часть задержалась на сутки для переформирования. Немцы отступили, но в окружении оставались разрозненные группы, и в лесах орудовали банды «власовцев» и националистических подпольщиков, не щадивших ни своих, ни чужих.
Сергею поставили задачу: с двумя бойцами проверить окраину местечка, где по данным местных жителей могли скрываться немецкие дезертиры, мародёрствующие в окрестностях. Они осторожно шли по пустынной улице, мимо полуразрушенных домиков с заколоченными окнами. Воздух пах гарью, пылью и сладковатой, тошнотворной вонью разложения — где-то неподалёку лежали неубранные трупы.
Вдруг из-за поворота, со стороны небольшой, почерневшей от пожара католической часовни, донёсся отчаянный женский крик на ломаном русском: «Помогите! Боже, помогите!» Потом прозвучал пьяный, хриплый окрик на русском же, но с сильным акцентом, и два резких выстрела из пистолета.
Сергей взметнул руку, давая знак залечь, и рывком бросился к часовне. Что он увидел, перемахнув через низкую ограду, навсегда врезалось в память. На каменных плитах паперти, рядом с опрокинутой тележкой, у которой было сломано колесо, лежал пожилой мужчина в простой крестьянской одежде. Лоб его был пробит пулей. Над ним, пытаясь прикрыть собой его тело, стояла девушка. Высокая, худая до болезненности, в выцветшем, порванном платье. Её светлые, почти белые волосы были коротко, неровно острижены, будто их отрезали ножницами. Лицо — бледное, с огромными серыми глазами, полными не страха, а яростного, животного отчаяния. Она сжимала в руках тяжёлый обломок кирпича.
Перед ней, похаживая, стояли двое. Не немцы. Один — в смешанной форме, явно «власовец», с автоматом на груди. Другой — в грязной гражданской одежде, с пистолетом в руке. Оба были явно пьяны.
— Русская шлю*а, прибившаяся к полякам! — рычал тот, что в гражданском. — Где спрятала продукты? Где золотишко от этих попов? А ну отдавай, сука, что в тележке!
— Там ничего нет! Книги! Одежда! — кричала девушка, и в её голосе звучала не только ненависть, но и ужасная, всепоглощающая усталость. — Он мой дед! Вы убили его!
— Сейчас и тебя к нему отправим, — усмехнулся «власовец», наводя на неё автомат.
Сергей не стал кричать «Стой!». Опыт научил его — в таких ситуациях надо действовать. Он, не сбавляя скорости бега, с ходу ударил прикладом ППШ по голове ближайшего — того, что в гражданском. Тот рухнул на плиты, даже не вскрикнув. «Власовец» инстинктивно рванулся, разворачивая автомат, но один из бойцов Сергея, бывалый сибиряк Ермак, выстрелил ему в ногу. Тот с воем свалился.
Девушка застыла, всё ещё сжимая кирпич. Её широко открытые глаза смотрели на Сергея, на его советскую форму, с недоверием и диким испугом. Она была готова защищаться и от него.
— Успокойся, — тихо, но твёрдо сказал Сергей, опуская ствол своего автомата. Он говорил нарочито медленно, чтобы она поняла. — Мы свои. Красная Армия.
Она не ответила. Её взгляд перебежал на тело старика, и вдруг всё её напряжение разом ушло. Она опустилась на колени рядом с дедом, выронила кирпич и беззвучно зарыдала, судорожно вздрагивая худыми плечами. Это были не слёзы, а тихие, надрывные всхлипы, будто плакало всё её измученное тело.
Сергей приказал бойцам обыскать и связать пленных, дал по рации координаты для вывоза. Потом подошёл к девушке. Он не умел утешать. Он привык иметь дело со смертью, но не с живым, сломленным горем человеком.
— Твой дед? — спросил он, присаживаясь рядом, но не прикасаясь к ней.
Она кивнула, не поднимая головы.
— Он… он вез меня. Мы из-под Гродно… Немцы родителей расстреляли… Дед вывез… Хотели в Польше, у знакомых… — она говорила отрывисто, проглатывая слова, с сильным, но чистым русским говором. — А тут… эти… Волки…
— Как тебя звать? — спросил Сергей.
— Мария. — Она наконец подняла на него глаза. И в этих серых, глубоких глазах, полных слёз, он увидел нечто, от чего сжалось его собственное, очерствевшее сердце. Такую же абсолютную, беспросветную потерю и одиночество, какие носил в себе он. Только её потеря была свежей, кровавой, а его — старой, приправленной виной, но от этого не менее мучительной.
— Сергей, — представился он. — Тебе нельзя здесь оставаться. Этих подонков может быть больше.
Она молча посмотрела на тело деда, потом на сломанную тележку, наскоро набитую узлами и книгами.
— Куда мне? — спросила она с такой простой, страшной обречённостью, что Сергею стало не по себе.
— Пока что — с нами. В часть. Потом… Потом видно будет.
Он помог ей подняться. Она была легкой, как пушинка. Приказав бойцам отнести тело старика в часовню и поставить у дверей (больше они сделать ничего не могли), он взял её скудный скарб и повёл Марию через убитое местечко к расположению их батальона.
Она шла рядом, не плача больше, сжавшись в комок. Только иногда вздрагивала от далёких выстрелов. Сергей молчал. Он не знал, что сказать. Он был солдатом, а не спасителем. Но бросить её здесь, одну, с двумя трупами (пленного в гражданском он прикончил выстрелом в голову — тот оказался местным полицаем, на руках у которого, как выяснилось позже, была кровь десятков евреев и партизан) — было выше его сил. В её лице, в её коротко остриженных волосах (как она позже объяснила — после тифа в гетто), в её застывшем горе была та самая, настоящая, непарадная правда войны. Правда, которую он давно носил в себе и которую теперь увидел со стороны.
Так, в пыльном польском местечке, среди смерти и разрушения, перекрестились две одинокие дороги. Его — дорога солдата, закалённого в боях, идущего на запад, чтобы закончить войну. И её — дорога беженки, потерявшей всё и не знающей, куда теперь идти. Ни он, ни она ещё не подозревали, что эта случайная встреча станет для обоих тем самым лучом, который пробивается сквозь плотные тучи после долгой, страшной грозы. Лучом, который не согреет, но осветит путь, показывая, что кроме смерти и боли в этом мире ещё может существовать что-то хрупкое, важное и живое.
***
Батальон разместился на окраине местечка, в полуразрушенном кирпичном здании бывшей школы. Комбат, капитан Орлов, выслушав доклад Сергея, лишь мрачно хмыкнул, глядя на стоящую у порога Марию.
— Приблудилась, значит. Ладно, сержант, раз уж спас — отвечай за неё. Места для штаба и раненых не хватает, так что размести её где-нибудь у себя в землянке разведчиков. Только чтоб не мешала. И кормить — со своего пайка. Дней через три-четыре подойдут тыловые эшелоны — определим к другим беженцам, отправят в сборный пункт.
Так Мария оказалась в сыроватой, пропахшей дымом и брустверной глиной землянке, где кроме Сергея жили ещё трое разведчиков. Бойцы, увидев худую, испуганную девушку с короткими волосами, сначала засмущались, потом, узнав историю, принесли ей шинель для подстилки, банку американской тушёнки (трофейная) и даже жестяную кружку. Они говорили с ней сдержанно-уважительно, называя «сестрой» или «Машей». Война стирала формальности.
Первый день Мария просидела на шинели в углу, забившись в комок, почти не ела и не говорила. Она просто смотрела перед собой тем же пустым взглядом, что и в первые часы после гибели деда. Сергей не приставал к ней. Он занимался своими делами: получал задания, ходил на разведку ближних лесочков, проверял оружие. Но каждый раз, возвращаясь, он незаметно поглядывал в её угол. И видел, как постепенно, по капле, в неё возвращается жизнь.
На второй день, когда все ушли на задания, а в землянке оставался только дежурный, она встала. Молча собрала разбросанные портянки бойцов, нашла иголку с ниткой в вещмешке Сергея (мать положила когда-то, и он ни разу не воспользовался) и начала штопать дыры. Медленно, неумело, но старательно. Потом вылила воду из котелков, протёрла их чистым снегом. Когда Сергей вернулся, уставший и пропахший порохом, он увидел аккуратно сложенную у его места починку и чистый котелок. Мария сидела на своём месте, но уже не сжавшись, а просто тихо.
— Спасибо, — сказал он просто.
Она кивнула. Потом, после ужина (он поделился с ней своей порцией каши и хлеба), она неожиданно спросила тихо:
— Вы давно на фронте?
— Сорок первый. — Он чистил затвор ППШ.
— Ранены были?
— Да. — Он не стал уточнять.
— А… у вас семья есть? На родине?
Сергей замолчал. Он почти перестал думать о доме. Мысли о матери и отце вызывали слишком острое чувство стыда и боли.
— Была. В селе. Сейчас не знаю. Писем давно не было.
— У меня тоже никого не осталось, — сказала она так же тихо, но уже без надрыва. Просто как констатацию факта. — Ни в Гродно, ни здесь. Дед был последний.
Так, отрывочно, кусками, за те несколько дней они узнали друг о друге самое главное. Она рассказала, как их семью — отца-инженера, мать-учительницу, её саму и младшего брата — загнали в гетто. Как родители пытались организовать подпольную школу для детей. Как их выдали. Как она и дед чудом избежали расстрела, спрятавшись в погребе соседей-поляков. Как потом скитались, прятались, она переболела тифом в каком-то сарае, и дед остриг её длинные косы, чтобы обработать голову от вшей. Как надеялись добраться до друзей в Польше и переждать.
Сергей рассказывал меньше. Про Новостепное сказал лишь, что это село на юге России. Про то, как попал на фронт, пробормотал что-то невнятное про «училище». Но он рассказал про Витьку. Не про обстоятельства смерти, а про него самого. Умного, читающего, смешного парня, который «карты всегда проверял». Рассказывал, глядя в огонь коптилки, и в его обычно твёрдом голосе слышалось что-то неуловимо мягкое, человеческое.
На третий день случилось происшествие. Сергей с группой был в двух километрах от расположения, когда услышал со стороны школы редкую, но яростную перестрелку. Он бросился назад, сердце колотилось с необъяснимым страхом. Оказалось, группа немецких окруженцев, прорываясь к лесу, наткнулась на их позиции. Бой был коротким, немцев отсекли и уничтожили. Когда Сергей ворвался в землянку, он застал Марию на том же месте, в углу. Но перед ней лежал трофейный «Парабеллум», а её пальцы судорожно сжимали гранату-«лимонку», которую кто-то из бойцов забыл на ящике. Её лицо было белым как мел, но губы сжаты, а в глазах горел тот самый яростный огонь, который он видел у часовни.
— Думала, зайдут сюда, — сказала она хрипло, увидев его. — Я бы… Я бы кинула.
Сергей медленно подошёл, осторожно взял у неё из рук гранату, вынул предохранительную чеку из-под спускового рычага и положил её на место. Потом забрал пистолет.
— Молодец, — сказал он искренне. — Но больше не надо. Это наша работа.
В тот вечер, после отбоя, когда в землянке храпели уставшие бойцы, а в углу мерцала коптилка, он не смог заснуть. Мария тоже ворочалась на своей шинели. Через какое-то время она тихо спросила:
— Сергей? Вы спите?
— Нет.
— Я… я боюсь, что меня отправят. В тот сборный пункт.
Он промолчал. Он и сам об этом думал. Вид её с гранатой в руках что-то перевернул в нём. Это была не беспомощная жертва. Это была боец, просто без формы. Выжившая. Как и он.
— А что, если… — она говорила шёпотом, — что, если я буду полезной? Я могу шить, стирать, перевязывать… Я немного по-польски понимаю, по-немецки чуть-чуть… Может, можно… остаться? При кухне, при санчасти… Я никому не буду мешать.
Сергей поднялся на локте, глядя через темноту землянки в её угол.
— Ты понимаешь, что это значит? — так же тихо спросил он. — Мы — на передовой. Завтра нас могут бросить в наступление. Может прилететь артналёт. Это опасно. Гораздо опаснее, чем в тылу.
— В тылу я одна, — просто ответила она. — А здесь… Здесь я не одна.
Эти слова повисли в воздухе. Сергей почувствовал, как в его огрубевшей, омертвевшей душе что-то дрогнуло, оттаяло маленький кусочек. Он долго молчал.
— Ладно, — наконец сказал он. — Завтра поговорю с комбатом. Скажу, что ты — дочь погибшего политрука, прибилась к части. И что нужна для хозяйства. Обещать не могу, но… попробую.
Он услышал, как она тихо, с облегчением выдохнула.
— Спасибо, — прошептала она. И после паузы добавила: — Сергей… я рада, что тогда… что вы тогда подошли.
Он не ответил. Просто лёг обратно, уставившись в тёмный потолок из накатника. В голове у него звучали её слова: «Здесь я не одна». И он с удивлением поймал себя на мысли, что и он, засыпая в этой вонючей, сырой яме, уже несколько дней чувствовал то же самое. Некое тихое, неуловимое присутствие, которое делало эту войну не просто бесконечной чередой смертей и заданий, а чем-то… осмысленным. Он должен был вернуться. Не только потому, что был солдатом. А потому, что здесь, в этой землянке, его ждали. Чистый котелок и починенная гимнастёрка были тому доказательством.
На следующее утро, прежде чем идти к комбату, он вышел наружу. Стоял рассвет. Воздух был свеж и прохладен. Где-то далеко, на западе, гремела канонада — их артиллерия обрабатывала новые рубежи. Он достал из кармана кисет, скрутил цигарку. Сзади послышался лёгкий шорох. Мария вышла, завернувшись в ту самую шинель. Она стояла рядом, молча, глядя на розовеющее небо.
— Скоро наступление, да? — тихо спросила она.
— Да. На Одер, наверное. На Берлин.
— И вы пойдёте?
— Я пойду. — Он затянулся, выпустил дым. — А ты… Если комбат разрешит остаться, держись ближе к санбату. И если что… беги в укрытие. Сразу. Обещаешь?
— Обещаю, — она кивнула. Потом посмотрела на него. Серые глаза в утреннем свете казались прозрачными и очень глубокими. — А вы… будьте осторожны.
Он кивнул, бросил окурок, растёр его сапогом. В этот момент между ними не было ни войны, ни смерти, ни прошлого. Было только это хрупкое, невысказанное чувство, возникшее на пепелище. Оно не имело имени. Но оно было. И давало силы идти дальше — и ему, закалённому сержанту, и ей, потерявшей всё девушке. Скоро их пути должны были снова разойтись — он на запад, она — в тыл. Но эти несколько дней тишины среди войны навсегда остались в них обоих тихой, светлой точкой, маяком в кромешной тьме. Сергей ещё не знал, что комбат, подумав, махнёт рукой: «Пусть остаётся при санчасти. Бабы там все пожилые, помощница нужна». И что их дороги переплетутся ещё теснее, чем он мог предположить. Но уже сейчас он чувствовал — что-то изменилось. В мире, где он привык только терять, вдруг появилось что-то, что нужно было охранять.
***
Весна 1945 года пахла не первой травой, а гарью, бензином и разложением. Они уже были в Германии. Земля, по которой они шли, была чужой, аккуратной и зловещей. Каждое селение, каждая рощица давались с боем. Немцы дрались с остервенением обречённых, цепляясь за каждый рубеж. Но дух в войсках был иной — не просто упорство, а какое-то лихорадочное, усталое торжество. Все понимали: это конец. Надо только дожить.
Мария осталась при санчасти, как и просила. Она стирала бинты (их не хватало, и приходилось стирать и кипятить использованные), помогала медсёстрам, кормила с ложки тяжелораненых. Её тихий голос, её спокойные руки стали для многих бойцов чем-то вроде весточки из той, мирной жизни, которую они почти забыли. Её называли «сестрой Машей», и все — от рядовых до офицеров — относились к ней с рыцарским, немного старомодным обереганием. Она была их талисманом, живым напоминанием о том, за что они, в конечном счёте, воюют.
Сергей видел её редко, но регулярно. Его разведвзвод был на острие наступления, их постоянно бросали то на прорыв, то на зачистку, то на поиск обходных путей. Но когда часть на день-другой останавливалась, он приходил в санбат. Не с пустыми руками — то кусок шоколада из американского пайка принесёт, то банку сгущёнки. Они сидели на ящиках из-под медикаментов у палатки, пили горячий, пережжённый на костре чай и молчали. Им не нужно было много слов. Её присутствие было для него глотком чистого воздуха. А его появления — для неё подтверждением, что мир ещё не окончательно сошёл с ума.
Однажды, в конце марта, когда они стояли в каком-то полуразрушенном немецком хуторе, она сказала ему, глядя в землю:
— Сергей… У меня… я не уверена, но… Кажется, у меня будет ребёнок.
Он замер, с кружкой в руке. В голове пронеслось всё сразу: ужас, паника, невозможность этого здесь, среди войны… И тут же — странное, щемящее, незнакомое чувство.
— Ты уверена? — только и смог выдавить он.
— Нет. Но… всё указывает на это. Я спросила у доктора Лисицыной. Она сказала, что очень вероятно.
Он долго молчал, смотря на её опущенную голову, на тонкую шею, на руки, сложенные на коленях. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, спросил:
— Ты… этого хочешь?
Она подняла на него глаза. В них не было страха. Была та же усталая решимость, что и тогда, с гранатой в руках.
— Да. Я хочу. Это… это чудо. После всего. Это значит, что жизнь… сильнее. Даже здесь. Даже сейчас.
— Но как же… — он не находил слов.
— Я справлюсь. Доктор Лисицына поможет. А ты… — она положила свою ладонь поверх его грубой, исцарапанной руки. — Ты просто вернись. Живым. Это всё, что нужно.
В ту ночь он не спал. Он лежал в немецком сарае, который служил им временным укрытием, и смотрел в потолок. В его голове крутились мысли о будущем, о котором он давно перестал думать. Ребёнок. Его ребёнок. Родившийся на пепелище. Что его ждёт? Где они будут жить? Как он, Сергей, с его проклятым прошлым, с его руками по локоть в крови, сможет быть отцом? Но сквозь весь этот хаос мыслей пробивалось одно, простое и ясное чувство: он должен выжить. Теперь — любой ценой. Не ради медали, не ради победы. Ради неё. Ради этого крошечного, невидимого ещё будущего.
Именно эта мысль, острая и жгучая, спасла ему жизнь через неделю. Их бросили на штурм укреплённой высоты, прикрывавшей подступы к Одеру. Немцы засели в железобетонных дотах, поливая подступы свинцом. Атака захлебнулась. Сергей со своими разведчиками получил приказ: под покровом темноты обойти высоту с фланга, найти слабое место, забросать гранатами амбразуры и дать сигнал к новой атаке.
Они ползли по воронкам, по грязи, под прицельным огнём снайперов. Один из бойцов, молоденький пацан из пополнения, не выдержал, вскочил и побежал назад. Его скосила очередь. Сергей, залёгший за трупом разбитого «тигра», видел это, но не чувствовал ничего, кроме холодной концентрации. «Вернись живым», — звучало в ушах. Он двигался как автомат, расчётливо, без лишних движений. Им удалось подобраться почти вплотную. Он уже приготовил гранаты, уже собрался дать сигнал ракетницей… И в этот момент из-за угла дота выскочил немецкий офицер с «фаустпатроном». Он целился не в них, а в нашу самоходку, показавшуюся на нейтралке. Сергей, не раздумывая, вскочил и ударил его прикладом в висок. Офицер рухнул. Но из амбразуры дота тут же высунулся ствол пулемёта. Время остановилось. Сергей видел, как движется чёрный круг ствола, наводящийся прямо на него. И в этот миг он не подумал о подвиге. Он подумал о серых глазах Марии. Он резко рванулся в сторону, в глубокую воронку, и в тот же миг очередь прошила воздух там, где он только что стоял. Он выжил. Потом были гранаты, сигнал, штурм, взятие высоты. За эту операцию ему вручили орден Отечественной войны I степени. Он смотрел на коробочку с орденом и думал только об одном: «Я вернусь».
Апрель. Одер. Последняя преграда перед логовом. Их часть готовилась к форсированию. Напряжение висело в воздухе, густое, как туман над рекой. Все знали — за Одером Берлин. И последний, самый страшный бой.
За день до начала наступления к ним в расположение пришёл Федька. Он шёл, прихрамывая (осколок мины задел ногу под Кюстрином), но с той же коренастой, неукротимой силой в плечах. На его гимнастёрке уже красовался орден Славы III степени.
— Серёга! — обнял он друга так, что хрустнули кости. — Жив, чёрт! Слух был, что тебя на Одере шлёпнули.
— Самого-то чуть не прикопали, — хрипло усмехнулся Сергей. — Заходи, земляк.
Они сидели в блиндаже, делились трофейным шнапсом. Говорили о Новостепном, о родителях (Федька получал письма от матери — она писала, что в селе голодно, но живы), о стариках и девках, которых помнили пацанами. Не говорили о Витьке. Не говорили о той ночи у сельсовета. Это прошлое было похоронено глубоко, как мина.
— А я слышал, — понизил голос Федька, — у тебя тут… подруга. Из беженок.
Сергей кивнул.
— Мария. Она при санбате.
— Серьёзно? — Федька посмотрел на него с неожиданной серьёзностью. — Надолго?
— Навсегда, — тихо, но твёрдо сказал Сергей. — У нас… будет ребёнок.
Федька замер с кружкой у губ. Потом медленно поставил её, свистнул.
— Вот это да… Поздравляю, брат. По-настоящему. — Он замолчал, глядя в глиняную стену блиндажа. — Значит, жизнь… она и правда продолжается. Даже в этом аду. Держись за неё, Серёг. За обеих. А я… я тебя прикрою. Как смогу.
На следующее утро начался артналёт. Казалось, земля вздыбилась и небо рухнуло. Потом — форсирование на подручных средствах под шквальным огнём. Потом — бои за плацдарм. Всё смешалось в кровавом, оглушительном хаосе. Сергей со своими разведчиками одним из первых перебрался на западный берег. Они закрепились в развалинах кирпичного заводика, отбивая одну контратаку за другой. Немцы бросали в бой всё, даже фольксштурм — стариков и мальчишек.
Именно тогда, в пылу боя, Сергей столкнулся лицом к лицу с мальчишкой в огромной каске и с «панцерфаустом». Тот дрожал так, что не мог прицелиться. Ему было лет пятнадцать. В его широко раскрытых, полных ужаса глазах Сергей увидел… себя. Себя семнадцатилетнего, рвущегося на фронт из Новостепного. Того, кто украл папку из сельсовета. Тот же страх, та же неумелость, та же обречённость. И Сергей не выстрелил. Он крикнул по-немецки, как мог: «Бросай оружие! Сдавайся!» Мальчик замер, потом бросил «фауст» и поднял руки, заливаясь слезами.
Пленного отвели в тыл. А Сергей, прислонившись к кирпичной стене, долго отдышался. Рука, державшая автомат, тряслась. Он не знал, правильно ли поступил. Но он не мог убить того мальчишку. Не после того, как узнал, что станет отцом. Война ломала всех, но, казалось, в нём что-то начало сопротивляться этому полному ожесточению.
Бои за плацдарм длились несколько дней. Федька со своим миномётным расчётом поддерживал их огнём с восточного берега. Как-то раз, во время короткой передышки, Сергей по рации услышал его хриплый, уставший голос: «Серёга, держись там. Скоро, брат, скоро конец. Я тебе на крестины спирту настоящего достану!»
Это были последние слова, которые Сергей услышал от Федьки. Через час немецкая миномётная батарея накрыла позиции наших миномётчиков. Наводчик позже рассказывал, что Федька, увидев разрывы, успел столкнуть с позиции молодого заряжающего, крикнув: «Уходи!» А сам остался, чтобы развернуть миномёт для ответного огня. Прямое попадание. От расчёта ничего не осталось.
Когда Сергею сообщили, он не сказал ни слова. Он вышел из блиндажа, сел на разбитый кирпич, достал кисет. Руки не дрожали. Внутри была пустота. Ещё один. Ещё один друг, ещё одна ниточка, связывающая с прошлой жизнью, оборвана. Вина, которую он носил в себе за ту ночь, стала тяжелее, неподъёмнее. Федька погиб, искупая её своей кровью. И его, Сергея, будущий ребёнок никогда не узнает этого коренастого, весёлого дядю, который мог бы рассказать, каким озорным парнем был его отец.
Он закурил, глядя на зарево над Берлином. До логова зверя оставались считанные километры. Самый страшный бой был впереди. А за спиной, на восточном берегу Одера, в палатке санбата, его ждала Мария и будущее, которое теперь казалось одновременно и страшно далёким, и единственно важным. Он должен был дойти. Он обещал. Но цена этого пути становилась поистине невыносимой. Каждый шаг вперёд отзывался в сердце невысказанной болью потерь. И всё же он поднялся, затушил окурок, поправил автомат. Дорога на запад подходила к концу. Оставалось пройти последние, самые страшные вёрсты.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: