Жара стояла такая, что даже куры в пыли у заборов замирали, раскрыв клювы. А в груди у Сергея кипело и бушевало, будто в этой тишине таился не гром, а приговор всей его несостоявшейся, мальчишеской жизни. Он жаждал одного — доказать, что он не «молокосос». И готов был на всё, даже на самое глупое и отчаянное, лишь бы сбежать из этого царства скуки навстречу войне.
Жара стояла такая, что даже куры в пыли у заборов замирали, раскрыв клювы. Воздух над полем колыхался, как вода, и пахло полынью, пылью и тревогой. Сергей, разметавшись на завалинке под окнами родной хаты, чувствовал эту тревогу кожей — будто перед грозой, когда тишина становится густой и звенящей. Со дня на день ждали. Ждали, когда по раскалённой, пыльной дороге на восток потянется бесконечный обоз, залягут в кюветах первые беженцы, или донесётся со стороны райцентра отдалённый, чумной гул бомбёжки. Война. Она уже была где-то там, на западе, чудовищная и неотвратимая, как пожар в степи. А здесь, в Новостепном, жизнь ещё цеплялась за старые устои, но каждый прожитый день июня 1941 года был натянут, как струна.
Сергей ненавидел это ожидание. Ему шёл восемнадцатый год, тело, вытянувшееся за голодную зиму, просило действия, а душа рвалась туда, где решалась судьба. Он уже видел себя в гимнастёрке, с винтовкой, в окопе рядом с такими же, как он, — не здесь, не среди бесконечных полей и сплетен. Отец, Иван Трофимович, крепкий, молчаливый хозяин с руками, как корни векового дуба, на все его порывы отмахивался:
— Тебе бы, сопляку, на фронт? Там мужики нужны, а не щенки. Хлеб убирать будем — вот твой фронт.
Но «убирать хлеб» казалось Сергею мелким, ничтожным делом на фоне того, что несла с собой война. Он горел от стыда, когда на деревенских сходках старики говорили: «Наших-то мужиков забрали, а молокососы отсиживаются». Он знал, что «молокосос» — это про него. Про него и его друзей — длинного, костлявого Витьку, сына местного учителя, и коренастого, весёлого Федьку, чей отец-кузнец уже в первые дни получил повестку.
Именно Федька, с лицом, почерневшим от постоянной угольной пыли, и принёс весть, перевернувшую всё в душе Сергея.
— Серега! — зашипел он, подбегая к завалинке. — В военкомате был. Старика нашего провожал… Там дядя Миша, военком, прямо так и сказал одному такому же, как ты, горячему: «Девятнадцатый год тебе стукнет — приходи. А до тех пор не мозоль глаза. Места в окопах для мужчин есть, а для мальчишек — нет».
Сергей вскочил, будто его ударили током.
— Так я… Я же почти! Силы — хоть отбавляй! Я косить — лучший в колхозе, я на лошади…
— А тебе говорят — «мальчишка», — перебил Витька, появившийся из-за угла с потрёпанной книжкой в руках. — Логично. Дисциплина, приказ. Ты же в армию хочешь, а не в партизаны.
Но в словах Витьки не было сочувствия, а была та же самая, едкая, как дым, обида. Они все трое чувствовали себя запертыми в клетке. Вокруг рушился мир, а им предстояло остаться в Новостепном, слушать, как бабы причитают по вечерам, и ловить на себе унизительные взгляды.
Идея родилась спонтанно, из этой самой кипящей, не нашедшей выхода энергии. Её выдохнул Федька, глядя на выцветший красный флаг над зданием сельсовета:
— А что, если… доказать, что мы не мальчишки?
— Как? — насторожился Сергей.
— Дядя Миша, военком, документы в сейфе держит. В кабинете. Сейф старый… Папаша говорил, замок там простой. Если бы… если бы эти документы куда-нибудь исчезли. Ненадолго. На сутки. Чтобы он понял, что безопасность — хромает. Что и здесь, в тылу, нужны смекалистые люди. Которые могут операцию провести.
Это было безумием. Чистой воды. Но в том безумном летнем мареве, в томительном ожидании и жажде доказать свою значимость, эта идея засверкала, как единственный возможный путь. Это был вызов. Не просто шалость, а акт, который должен был стереть с них клеймо «мальчишек». Они не думали о последствиях. Они думали о том, как на их дерзость отреагирует суровый дядя Миша. Уважительно? С яростью? Но хоть как-то — по-взрослому.
Операцию назначили на ночь. План был прост, как мычание: отвлечь сторожа — старого деда Архипа, который к девяти уже бывал изрядно «под градусом» самогона из свёклы, проникнуть в здание через форточку в задней стене (Федька точно знал, что она не закрывается), вскрыть сейф (здесь вступал в дело Витька с его смекалкой и проволокой) и забрать папку с призывными документами. Не выбросить, нет. Спрятать. А потом… Потом они будут наблюдать за переполохом и, возможно, сами «найдут» документы, заслужив благодарность.
Вечером того дня Сергей ел уху, которую сварила мать. Уха была скудная, почти прозрачная, но ароматная от единственной луковицы и щепотки соли. Он глотал её, не чувствуя вкуса, глядя на загрубевшие руки отца, молча поглощавшего свою порцию, и на лицо матери — измождённое, с глубокой складкой между бровей. Она смотрела на него будто сквозь дымку, уже оплакивая, ещё не потеряв.
— Сынок, — вдруг тихо сказала она. — Ты держись здесь. Ты мне опора. Не лезь.
Сергей не ответил. Он чувствовал себя предателем. Он не «лез» на фронт — он собирался на глупую, детскую авантюру. Но остановиться уже не мог. Эта уха, этот вечер, это молчание отца — всё это было последней каплей. Он должен был вырваться. Любой ценой.
Когда стемнело и в селе затихли последние звуки — где-то хлопнула калитка, пропела на разные лады последняя гармошка, — трое теней отделились от сарая Федьки и бесшумно поползли к темному прямоугольнику сельсовета. Сердце Сергея колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Он не знал, что эта ночь навсегда разделит его жизнь на «до» и «после». И что отчаянная, мальчишеская попытка доказать свою взрослость приведёт его не к славе, а на порог настоящей, взрослой трагедии, от которой уже не будет пути назад. В кармане его заношенных штанов лежал самодельный финник — единственное доказательство его «боевой готовности». Он сжимал рукоятку, пальцы были влажными от пота. Впереди, у стены, Федька уже возился с упрямой форточкой.
***
Форточка поддалась с тихим, скрипучим вздохом, будто нехотя впуская их в святая святых сельской власти. Первым, бесшумной тенью, вплыл внутрь Федька. За ним, подталкиваемый Витькой, протиснулся Сергей. Он зацепился за рану потертыми штанами, услышал тихий звук рвущейся ткани и замер, затаив дыхание. Внутри пахло пылью, махоркой, крашеной древесиной и чем-то официальным, казенным — запахом бумаг и чернил.
Комната тонула во мраке, лишь слабый отсвет летней ночи, не темнеющей до конца, смутно выхватывал из темноты контуры стола, тяжелого сейфа в углу и портретов на стене. Сергей почувствовал, как его охватывает странное, леденящее чувство. Это была не игра в войнушку за околицей. Это было настоящее вторжение. Его ладони вспотели.
— К деду Архипу, — прошептал Витька, его очки слабо блеснули в темноте. Он кивнул в сторону двери, ведущей в маленькую прихожую, где обычно и ночевал сторож. — Федь, ты должен. Как договорились.
Федька кивнул и, пригнувшись, скользнул в дверной проем. Через мгновение они услышали его притворно-хриплый, сонный голос:
— Дед Архип? Это я, Федор, кузнецов. Отец с фронта… весточка. Да темно ж тут…
Послышалось ворчание, скрип койки. План сработал. Дед Архип, старый фронтовик, потерявший сына в финскую, был слаб на одно — на любые вести с войны. Федька уводил его подальше, чтобы разговаривать «на свежем воздухе».
— Давай, — толкнул Сергея Витька к сейфу.
Сейф был старый, зеленой краски, с круглой массивной ручкой и маленьким замочным окошком. Витька достал из кармана две упругие стальные полоски, согнутые особым образом, и тонкий, гибкий зонд. Он присел на корточки, прислушался, приложил ухо к холодному металлу. Сергей стоял на стреме, его взгляд метался от темного окна до двери. Каждый звук снаружи — шорох листвы, далекий лай собаки — заставлял его сердце бешено колотиться. Он снова сжал в кармане рукоять финника. Глупо. Совершенно глупо.
— Черт… — прошипел Витька. — Не так… Тут механизм похитрее.
— Быстрее! — не выдержал Сергей.
— Молчи!
Прошла вечность. Федька не возвращался. Где-то вдали, за рекой, прокричал филин. И в этот момент они оба услышали новый звук. Не с улицы. Из глубины здания. Твердые, мерные шаги. И не один человек.
Холодный пот мгновенно выступил у Сергея на спине. Витька замер, его инструмент застыл в замке. Шаги приближались по коридору. Слышны были голоса. Низкий, властный — военкома, дяди Миши. И другой, незнакомый, с жесткими, отрывистыми интонациями.
— …поэтому явку нужно проверить по новым спискам. Завтра же, — говорил незнакомый голос.
— Понимаю, товарищ капитан. Списки в сейфе. Сейчас…
Сергей и Витька переглянулись в кромешной тьме. В их взгляде был животный, панический ужас. Они были в ловушке. Дверь из коридора в этот кабинет была закрыта, но вот-вот должна была открыться. Окно было единственным выходом.
Витька рванул инструмент из замка, кинулся к окну. Но Сергей, парализованный страхом, на секунду задержался у сейфа. Его взгляд упал на стол. На нем лежала папка с большим красным штампом «СЕКРЕТАРИАТ». Не думая, движимый слепым инстинктом что-то сделать, не уйти с пустыми руками, он схватил ее.
— Серега! — отчаянно прошептал Витька, уже вылезая на улицу.
Сергей рванулся за ним, больно ударившись коленом о угол стола. Он протолкнул папку впереди себя в форточку и полез сам. В этот момент в коридоре щелкнул выключатель, и свет из-под двери кабинета брызнул желтой щелью по полу. Ключ звякнул в замке.
Сергей вывалился на землю, в колючий куст смородины. Витька уже тянул его за рукав.
— Бежим!
Они рванулись через огород, залитый лунным светом, к спасительной темноте лозняка у реки. Сергей, задыхаясь, бежал, не чувствуя ног, сжимая в руке злосчастную папку. Сзади, из здания сельсовета, раздался резкий, яростный окрик. Потом еще один. Залаяла собака. Охоту начали.
Добежав до старого полуразвалившегося сарая на краю села, они рухнули в бурьян, давясь кашлем, пытаясь заглушить звук своего дыхания.
— Где Федька? — выдохнул Сергей.
— Не знаю… Должен был отвлечь… — Витька вытер лицо, его руки тряслись. — Что ты взял? Идиот!
Сергей посмотрел на папку. В лунном свете он смог разобрать надпись: «Список призывников и мобилизованных. Новостепненский сельсовет. 1941 г.». И ниже: «С пометками о брони».
Он открыл ее. На первой же странице, в столбце, его глаза нашли знакомую фамилию. «Кузнецов Федор Васильевич. Год рождения: 1923. Бронь: специалист (кузнечное дело). Примечание: подлежит обязательной явке при общей мобилизации для работы на оборонном предприятии в Сталинграде».
Значит, Федьку не взяли на фронт не просто так. У него была «бронь». Сергей лихорадочно пролистал дальше, ища свою фамилию. Нашел. «Морозов Сергей Иванович. Год рождения: 1924. Статус: не подлежит призыву по возрасту. На учете». Никаких пометок. Просто — мальчишка.
В этот момент из темноты вывалился третий силуэт. Федька. Он был бледен как полотно.
— Вы чего наделали? — его голос срывался на шепот. — Там не только военком! Там чекист из райцентра! Они подумали… они подумали, что диверсанты! По всему селу подняли! Уже ищут!
Сергей посмотрел на папку в своих руках. Эта была не шалость. Это было настоящее преступление. И он, со своей обидой и глупой обидой, украл не просто бумаги. Он украл список, где была записана судьба его друга. И, возможно, свою собственную. Лай собак приближался. Фонари мелькали между домами. Путь домой был отрезан. Они сидели в колючем бурьяне, трое «мальчишек», попавших в взрослую, страшную историю, из которой уже не было детского выхода. Им оставалось только ждать, когда свет фонаря выхватит их из темноты.
***
Свет фонаря выхватил их из темноты не как спасительный луч, а как пинцет, выдергивающий жалких насекомых из укрытия. Он ослепил, заставил зажмуриться. За светом стояли трое: дядя Миша, военком, его лицо, обычно красное, теперь было землисто-серым от бешенства; незнакомый человек в форме НКВД с капитанскими кубиками в петлицах — холодный, острый взгляд из-под пряди темных волос; и бледный, испуганный дед Архип, который смотрел куда-то в сторону.
— Встать! — рявкнул капитан. Голос был негромкий, но такой точеный и тяжелый, что ребята вскочили, будто их дёрнули за верёвки.
Капитан шагнул вперёд. Его глаза скользнули по их лицам, остановились на папке, которую Сергей всё ещё бессмысленно сжимал в руках.
— Это что? — спросил он почти вежливо.
Сергей молчал. Язык прилип к нёбу. Витька попытался что-то сказать, но капитан резким жестом оборвал его, взял папку из ослабевших пальцев Сергея. Листал, щёлкая страницами, при свете фонаря. Дядя Миша заглядывал через плечо, и с каждым движением его челюсти сжимались всё сильнее.
— Секретные призывные списки, — констатировал капитан. — Выкрадены из сейфа военкомата в ночь накануне общей мобилизации. Интересно. Кто из вас — немецкий шпион?
От этих слов у Сергея подкосились ноги. Шпион. Это было уже за гранью любого их мальчишеского понимания.
— Мы не шпионы! — выкрикнул Федька, и голос его сорвался. — Мы… мы хотели доказать…
— Молчать! — взревел наконец дядя Миша. Его терпение лопнуло. Он шагнул к Федьке, схватил его за гимнастёрку. — Доказать? Что? Что вы, сопливые, страну в опасность поставить можете? Вы знаете, что в этих списках? Судьбы людей! Бронь для специалистов, без которых завтра встанут ремонтные мастерские! Ты, дурак, — он тряхнул Федьку, — у тебя там бронь! На завод в Сталинград! А ты вместо того, чтобы ковать металл для фронта, здесь диверсию устраиваешь!
Он оттолкнул Федьку, повернулся к Сергею. В его глазах, помимо ярости, была ещё и какая-то страшная, горькая усталость.
— И ты, Морозов. Не дорос, да? Хочешь на фронт? Хорошо. Получи. За саботаж мобилизационной работы в военное время статья 58-я светит. Расстрельная. Поздравляю, взрослым стал.
Слова «расстрельная» повисли в ночном воздухе, холодные и неоспоримые. Витька глухо всхлипнул. Сергея скрутила сухая, беззвучная дрожь. Всё, чего он хотел, — признания, значимости — обернулось этой чудовищной пропастью.
Капитан НКВД, тем временем, закрыл папку.
— Шпионаж — дело сомнительное, — сказал он рассеянно, как бы про себя. — Глупость — налицо. Но глупость в военное время приравнивается к вредительству. Увести их. В здание.
Их повели по спящему селу. Фонарь освещал дорогу. Из некоторых окон выглядывали испуганные лица. У своего дома Сергей увидел в темноте калитки отца. Иван Трофимович стоял, опершись на косяк, без шапки. Он смотрел на сына, которого вели под конвоем. И в его взгляде не было ни удивления, ни даже злости. Была пустота. И в этой пустоте было страшнее, чем в крике дяди Миши. Мать Сергей не видел. Но чувствовал, что она смотрит из-за занавески, и её тихий, бесконечный плач был громче любых слов.
В кабинете военкомата пахло теперь не просто пылью, а страхом. Их поставили к стене. Капитан сел за стол, положил перед собой папку. Дядя Миша ходил из угла в угол, словно раненый медведь.
— Фамилии! Год рождения! — отрывисто бросил капитан.
Они покорно ответили. Капитан делал пометки в блокноте.
— Мотивы. Кратко.
Сергей заговорил первым. Голос был чужой, прерывистый. Он говорил про насмешки, про жажду доказать, что он не мальчишка, про обиду на слово «молокосос». Говорил, не поднимая глаз. Федька и Витька лишь кивали, подтверждая.
Когда Сергей замолчал, в кабинете наступила тишина. Дядя Миша остановился, смотрел на них с каким-то омерзением.
— Из-за этого? Из-за обиженного самолюбца? — он не верил. — Да вы… да вы просто…
Капитан поднял руку, прервав его.
— Достаточно, — сказал он. Потом откинулся на спинку стула, разглядывая троих парней, будто неодушевлённые предметы. Его взгляд, аналитический и леденящий, задержался на Сергее дольше всего. — Итак. Ваш «подвиг» ставит под удар отправку призывного эшелона завтрашним утром. Создаёт панику. Заставляет тратить время и силы на поиски вредителей вместо работы на оборону. По законам военного времени — трибунал. Или… — он сделал паузу, — один вариант, который может быть сочтён искуплением.
Они замерли, ловя каждое слово.
— Вы рвётесь на фронт? Прекрасно. Но армии нужны не просто солдаты, а грамотные, дисциплинированные бойцы, — капитан говорил медленно, взвешивая слова. — Есть вариант: вместо тюрьмы или расстрельного рва — направить вас, как социально-опасный, недисциплинированный элемент, в действующую армию. Но не в обычную часть. Для вас есть специальные места. Штрафные роты.
Слово «штрафная» упало, как камень. Они слышали шепотки про штрафбатовцев, про «искупление кровью».
— Или… — капитан продолжил, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая нить, которая могла быть шансом. — Или, учитывая ваш юный возраст и, будем считать, отсутствие прямого умысла вредительства, можно дать вам один-единственный шанс. Но не на фронт сразу. В военное училище. Ускоренный выпуск. Шесть месяцев вместо двух лет. Там из вас сделают не просто солдат, а младших командиров. Если, конечно, ваша глупость не выветрится раньше, чем вас научат держать винтовку. Это — единственная альтернатива, которую я, как представитель Особого отдела, могу предложить военкому. Зависит от него.
Все взгляды устремились на дядю Мишу. Тот смотрел в окно, на начинавшую бледнеть предрассветную полосу. Его грузное тело выражало крайнюю степень усталости и отвращения ко всей этой истории. Он обернулся.
— Училище… — проворчал он. — Из них командиры… Боже упаси. — Он посмотрел на капитана. — Товарищ капитан, я несу ответственность за призыв. Если они сбегут и там…
— Оттуда не сбегают, — холодно парировал капитан. — Там дисциплина железная. Или они сломаются и попадут под трибунал уже училища, или… станут полезными. В любом случае, с вашего участка они исчезнут. И проблема будет решена.
Дядя Миша тяжело вздохнул. Потом кивнул, резко, будто отрубая.
— Ладно. Пусть. Только чтоб я их больше не видел. И документы оформить — без отметок о причинах. Как по призыву. Чтоб родителям… — он махнул рукой, не договорив.
Капитан встал.
— Решение принято. Завтра, с утренним эшелоном призывников, вы отправитесь в Чкаловское пехотное училище. Ваша гражданская жизнь закончилась. С этого момента вы — собственность Красной Армии. За любой проступок — трибунал. Вас поняли?
— Так точно, — прошептал Сергей. В его голове гудело. Штрафная рота… училище… командир… Это был не фронт, о котором он мечтал. Это была каторга. Но это был шанс. Единственный. И это было страшно. Взрослая, неподъёмная ответственность навалилась на плечи внезапно и бесповоротно.
Его мечта сбылась самым уродливым и страшным образом.
***
«Винтовка — твоя мать, приказ — твой отец. Забудь, как тебя звали. Теперь ты — красноармеец».
— Из устава училища
Эшелон ушёл на восток на рассвете, увозя с платформы, забитой плачущими женщинами, последние запахи дома — дыма, парного молока, материнских слёз. Сергей стоял у открытой дверцы теплушки, сжав в руке узелок с краюхой хлеба и парой яиц, которые сунула ему в последний миг мать, прорвавшись сквозь толпу. Он не плакал. Внутри была пустота и странное, леденящее чувство вины, которое не было похоже на прежнюю, простую вину за разбитое окно или непослушание. Это была тяжёлая, взрослая вина. Он украл не бумаги. Он украл у родителей покой, у села — ощущение безопасности, у себя — право называться просто «парень из Новостепного».
Путь занял несколько суток. Тёплушка, битком набитая такими же, как он, призывниками, пахла потом, махоркой, бензином от «буржуйки» и страхом. Страх был разный: у тридцатилетних мужиков, оставивших семьи, — тяжёлый, молчаливый; у пацанов вроде Сергея — лихорадочный, громкий, прикрытый похабными шутками. Федьку и Витьку распределили в другой вагон. Сергей остался один. Один со своей виной и с клеймом, которого никто не видел, но которое он чувствовал на себе, как тавро.
Чкаловское пехотное училище встретило их не казармами, а огромным, вытоптанным полем на окраине города, обнесённым колючей проволокой. Город дышал эвакуационными заводами, пылью и гарью. Здесь пахло пылью, известкой и жесткой дисциплиной, витавшей в воздухе плотнее дыма.
— Смирррна! — рёв дежурного, похожий на удар чугунной болванки, вогнал новоприбывших в оцепенение.
Перед ними, на фоне длинного брускового здания, стоял человек. Невысокий, сухой, с лицом, высеченным из жёлтого известняка, и глазами, похожими на два обсидиановых осколка. Капитан Громов. Командир их учебной роты. Он не кричал. Он говорил тихо, отрывисто, и каждое слово врезалось в память, как гвоздь.
— Вы — глина, — сказал он, обводя их взглядом, будто оценивая скот. — Грязная, бесформенная, никудышная глина. Мне за шесть месяцев вылепить из вас людей. Вернее, орудий войны. Тех, кто будет отдавать приказы другим и вести их на смерть. У многих из вас не получится. Кто-то сломается физически. Кто-то — морально. Таких списывают. Туда, — он мотнул головой куда-то за проволоку, в сторону, откуда доносился отдалённый гул артиллерийского полигона. — В штрафные подразделения. Или в землю. Начинаем.
И начался ад. Ад по минутам, по секундам. Подъём затемно. Заправить койку так, чтобы монета отскакивала. Умыться ледяной водой из колонки за десять секунд. Строевая подготовка по семь часов в день на плацу, раскалённом солнцем. Марш-броски в полной выкладке. Лязг затворов, вечный запах машинного масла и пота. И постоянный, неумолимый пресс дисциплины. За неверный шаг — внеочередное наряды. За опоздание на секунду — лишение ужина. За взгляд, трактуемый как «неуважение» — карцер, холодная камера без окон, где сутки надо было стоять, не присаживаясь.
Физически было невыносимо тяжело. Но морально — в тысячу раз тяжелее. Ломали волю. Ломали личность. Стирали всё, что было до. «Ты — никто. Ты — нуль. Твоё мнение никого не интересует. Твоя задача — слушать, понимать, выполнять». Сергей падал каждый вечер на топчаны в казарме, не чувствуя ног. Руки были стёрты в кровь от штыка и лопаты. Во сне ему мерещилась команда «Смирно!» и ледяные глаза Громова.
Он почти не общался с другими курсантами. Боялся, что они увидят в нём предателя, подлеца, из-за которого чуть не сорвалась мобилизация. Он был изгой по собственной воле. Только иногда, в столовой, он ловил на себе взгляд Витьки — умный, испуганный. Федька, закалённый кузнечным трудом, держался лучше, но и он как-то сник, ушёл в себя.
Перелом наступил через месяц, во время ночных тактических учений. Их роту бросили в условный «прорыв» через глухой, сырой овраг, заваленный колодником. Командовал взводом старший сержант, фаворит Громова. Они ползли по грязи, в полной темноте, ориентируясь на шёпот впереди идущего. Сергею, который шёл замыкающим своего отделения, показалось, что они сбились с маршрута, упершись в глухую стену кустарника. Он, нарушая правило тишины, прошипел впереди идущему: «Стой. Не туда». Тот не услышал или проигнорировал. Отделение поползло дальше, в чащу.
Через пять минут они вышли не на условный рубеж атаки, а на берег маленькой речушки, совершенно в другом месте. Старший сержант, обнаружив это, впал в ярость. Нашёл виновного — того, кто шёл первым. Но тот, испуганный, указал на Сергея: «Он мне сзади ничего не передал!»
Сергея выдернули из строя. Старший сержант, красный от злости, тыкал ему пальцем в лицо: «Саботаж! На учениях! Ты подвёл всё отделение! Из-за таких, как ты, на фронте гибнут взводы!»
В этот момент из темноты материализовалась твёрдая, невысокая фигура. Капитан Громов. Он всё видел и слышал.
— В чём дело? — спросил он тихо.
Старший сержант выпалил обвинения. Громов слушал, не перебивая. Потом посмотрел на Сергея.
— Морозов. Твоя версия.
Сергей, стоя по стойке «смирно», глядя в тёмное небо над головой капитана, коротко изложил: сомнение, попытку предупредить, неудачу.
— Почему не крикнул громче? Нарушив приказ о тишине? — спросил Громов.
— Боялся нарушить приказ, товарищ капитан!
— Итог? — Громов повернулся к старшержанту.
— Сорвано выполнение боевой задачи! — отчеканил тот.
— Неверно, — холодно отрезал Громов. — Итог — вы, сержант, не проконтролировали условные сигналы в своём взводе. И вы, Морозов, проявили нерешительность. На фронте ваша нерешительность и его безответственность привели бы к гибели двадцати человек. Запомните это. Все.
Он сделал паузу, и его каменное лицо в лунном свете казалось памятником самому себе.
— Морозов. На первый раз — внеочередной наряд по кухне. Убирать картошку. Чтобы руки помнили: лучше нарушить дурацкий приказ о тишине на учениях, чем молчать, когда видишь ошибку. Остальные — продолжить занятие. С новым маршрутом.
Это было не оправдание. Это был страшный, беспощадный урок. «Гибель двадцати человек». Не «наказание», а «гибель». Сергей шёл на кухню, в вонючий, пропахший гнилой картошкой и хлоркой барак, и в его голове стучало: «Гибель двадцати человек. Из-за меня». Впервые он осознал цену ответственности не как абстрактное слово, а как конкретные жизни. Тех, кто мог бы оказаться за ним в цепи.
Чистя в одиночестве мешок промёрзлой картошки, он плакал. Тихо, чтобы не услышали. Плакал от усталости, от страха, от этого давящего груза. А потом вытер лицо грязным рукавом и продолжил работу. Взросление приходило не с принятием присяги, не с первым выстрелом. Оно приходило здесь, в вонючей яме, с пониманием, что его мальчишеская выходка в Новостепном могла иметь цену не в нарядах вне очереди, а в чьих-то похоронках. Это было горькое, страшное прозрение. И оно меняло всё. Теперь ему нужно было не просто выжить. Ему нужно было научиться нести этот груз. Или сломаться. Других вариантов Громов не оставлял.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: