Завтра пять лет со дня ухода народного артиста Ланового. Из нашей с ним беседы:
– Василий Семёнович, говорят, вы могли бы стать летчиком?
– После 7 класса пришел военный к нам и говорит: «Ребята, вот можно сразу поступить на военно-воздушную профессию, лётчиком стать». Но Сергей Львович Штейн, мой учитель, он режиссером в Ленкоме был, когда узнал, что я сдал документы, он поехал сам туда, и упросил комиссию: «Каким он лётчиком будет - еще неизвестно, а может стать приличным актером, так что зарежьте его, пожалуйста, и пусть кончит 10 класс, что это такое?!» И меня, короче, не приняли.
– Тем не менее, вы поступили на журфак: решили стать журналистом, а не актёром.
– Я обладал какой-то способностью иметь друзей, которые старше меня были, иногда на много. Что это такое, я не знаю, это было великое для меня счастье. И мне говорили: «Вася, у тебя золотая медаль, поступай в МГУ на факультет журналистики. А потом будешь заниматься актерством своим».
В это время Татьяна Николаевна Лукашевич начинала снимать «Аттестат зрелости» в кино. И она посмотрела наш спектакль и говорила: «Только вот этот вот мальчик должен играть». Там даже другой актёр был уже назначен. Из Театра Советской Армии, Володя Сошальский, но он был старше, конечно, меня лет на 10. И она тут же сказала: «Нет, надо только его».
И когда картина кончилась, я забрал с журфака документы и перешел в Щукинское училище.
– У вас же были предложения в театры?
– Предложения были, но я никогда не хотел уходить из театра Вахтангова. Театр Вахтангова был родным домом. Многие актёры уходят, потому что не то играть дают, не ту сумму платят и т.д. Не те друзья. Тут был мой родной дом. Я кончил училище при театре Вахтангова.
Василий Лановой из тех людей, про кого через пять лет после ухода ловишь себя на странной мысли: вроде бы уже «легенда», а ощущение такое, будто он просто вышел за кулисы — сейчас вернётся, поправит воротник и скажет: «Ну, работаем?».
Несостоявшийся лётчик, несостоявшийся журналист
История с военным лётчиком сегодня звучит почти как анекдот про то, что нашу авиацию однажды спас театр Вахтангова. Представляешь: приходит офицер в школу, обещает небо, кабину, романтику, и мальчишка с золотой медалью готов уже улететь в сторону строя и дисциплины.
С журналистикой — отдельная ирония. Лановой вполне мог бы стать нашим идеальным «советским лицом эфира»: грамотным, красивым, с дикцией, за которую половина нынешних ведущих продали бы телесуфлёр. Его толкали на журфак, как на статусную карьеру, а он в итоге выбрал путь, где слова произносятся не от себя, а от имени персонажа — но с такой степенью личного участия, что зритель всё равно считал это «правдой Ланового».
«Мальчик из “Аттестата зрелости”» как приговор судьбы
Эпизод с Лукашевич — это вообще готовый миф: режиссёрша приходит, видит школьный спектакль и говорит: «Вот этот и только этот». В тот момент, когда взрослый мир уже успел разложить Ланового по полочкам — лётчик не состоялся, журналист состоится — кино вмешивается как судьба на репетиции.
Причём судьба не очень деликатная: уже есть утверждённый актёр, Сошальский, солидный, театральный. Но режиссёр ломает готовый расклад ради живого мальчишки, в котором видит то, чего не видят другие. Сегодня, когда кастинг всё чаще решают охваты и подписчики, история про «нет, только вот этот мальчик» звучит почти оскорбительно романтично.
Театр как дом, а не как карьерный лифт
Его фраза про театр Вахтангова как родной дом сегодня звучит особенно жёстко на фоне вечной миграции артистов: все где‑то «по проекту», «на подработке», «в параллельном театре». Лановой из того вымирающего поколения, для которых театр — не бренд и не строчка в резюме, а место, где ты взрослеешь, стареешь и остаёшься, даже когда тебе предлагают больше денег и ролей.
Для многих его коллег слово «театр» стало географией работы. Для Ланового — формой биографии. И в этом, наверное, главный секрет того самого эффекта: его персонажи вызывали доверие не только потому, что он хорошо играл, а потому что зритель чувствовал — этот человек нигде не играет до конца.
Пять лет спустя
Про Ланового сейчас принято говорить словами «совесть», «честь», «офицерский стержень», «патриот». Проблема в том, что эти слова за последние годы крепко износились и стали похожи на агитлистовку.
Но если убрать лозунги, остаётся простой факт: в судьбе этого человека почти нет позы. Ни из летчиков он не делал себе легенду, ни из несостоявшегося журналиста, ни из верности одному театру. Он просто жил так, как считал правильным, — а потом оказалось, что это и есть «образец».
В годовщину его ухода можно, конечно, вспомнить «Офицеров» и ещё десяток ролей. Но, честно говоря, больше всего трогает не кино. А вот этот диалог: артист, который мог бы много говорить о себе, но до конца так и остался Васей, которого когда‑то не взяли в лётчики по просьбе школьного режиссёра.