Рядом на куче мусора сидела Елена. Она сняла косынку, и я увидел седые волосы, стянутые в тугой узел. Она достала мятую пачку сигарет, закурила, прикрывая огонёк ладонью от ветра.
— Ничего, Николаич, — сказала она, выпуская едкий дым в сырое ночное небо. — Выбрались. Теперь главное — пережить ломку. Тебя крутить будет так, что живые позавидуют мёртвым. Яд из крови выходить будет долго.
— Кто ты? — прошептал я, глядя на её профиль.
Она посмотрела на меня сверху вниз. Взгляд у неё был тяжёлый, уставший, но бесконечно родной — такой взгляд был у сестёр милосердия на старых иконах.
— Лена. Я — медсестра старшая, полевой госпиталь номер шесть. А теперь — уборщица твоя. Спи давай, командир. Война только начинается.
Машина подпрыгнула на кочке, меня подбросило, внутренности скрутило спазмом боли, но я не издал ни звука.
Я закрыл глаза. Темнота накрыла меня, но теперь в ней не было страха. В ней был ритмичный стук колёс, запах мокрого картона и тихое дыхание женщины, которая только что спасла мне жизнь, не попросив ничего взамен.
Волк был ранен. Но волк вырвался из капкана, и теперь он будет зализывать раны в лесу, чтобы вернуться и перегрызть глотки тем, кто его предал.
Когда мусоровоз остановился, меня вырвало. Это был не просто физиологический рефлекс: мой организм, годами привыкший к дорогим винам и стейкам из мраморной говядины, пытался исторгнуть из себя ту химическую дрянь, которой меня напоила родная дочь.
Задний борт с грохотом откинулся.
— Выгружайтесь, богема! — крикнул Миха. — Дальше не повезу, тут конечная — гаражи. До платформы километра два лесом.
Мы вывалились из кузова, как два мешка с ветошью. Я упал на колени прямо в грязный, перемешанный с мазутом снег. Мой итальянский костюм, который ещё утром стоил пять тысяч долларов, теперь годился разве что для пуга. Ткань на брюках лопнула, обнажив взбитую в кровь кожу. Галстук потерялся где‑то в недрах прессованного картона.
Я попытался вдохнуть, но ледяной ноябрьский воздух обжёг лёгкие, словно я глотнул битого стекла.
— Вставай, Николаич.
Елена уже была рядом.
— Не время рассиживаться. Снег пошёл, следы заметёт. Но нам надо на электричку успеть. Последняя — в 23:40.
— Куда?.. Мы… — Язык всё ещё заплетался, но холод немного прояснил сознание.
— В Залесье, — отрезала она. — У тебя ж там дом родительский.
— Ты как‑то на корпоративе, когда выпил лишнего, хвастался, что родовое гнездо бережёшь. Вот и проверим, как сберёг.
Залесье. Глухая деревня в трёхстах километрах от города. Я не был там лет пять. Дом отца. Стоит ли он вообще?
Я попытался подняться, но ноги были как чужие. Химия, которую мне влили, начинала действовать по‑новому. Первая фаза — паралич воли — прошла. Наступала вторая — ломка.
Меня затрясло. Зубы выбивали дробь так громко, что казалось, это слышно на весь гаражный кооператив. Мышцы скрутило судорогой. Каждая клетка тела вопила от боли. Казалось, что под кожей ползают тысячи муравьёв с раскалёнными лапками.
— Ох, мать твою! — прошептала Елена, глядя на меня. — Началось. Швейцарское качество, чтоб их. Держись за меня.
Мы шли через лесополосу. Ветки хлестали меня по лицу, но я почти не чувствовал ударов. Мир сузился до спины Елены, идущей впереди, — синей спины в темноте. Мой маяк.
Я падал раз пять или шесть. Падал лицом в сугробы, глотая снег, чтобы хоть как‑то остудить пожар внутри. Елена каждый раз возвращалась, молча поднимала меня, подставляла плечо. Она не жалела, не сюсюкала. Она тащила меня, как раненого с поля боя — жёстко, эффективно, без лишних эмоций.
— Потерпи, солдат, — хрипела она, когда я в очередной раз повис на ней мешком. — Дойдём до станции — там тепло, там люди.
Люди…
Когда мы вышли к платформе «45‑й километр», я понял, что такое социальное падение.
Я — Андрей Волков, президент холдинга «Монолит». Человек, которому открывали двери швейцары в «Рице», — теперь стоял в тени бетонного забора, боясь выйти на свет фонаря. Потому что там, под фонарём, стоял наряд ПС: два сержанта, лениво покуривающих сигареты.
Раньше я бы прошёл мимо них, даже не заметив, или кивнул бы начальнику РУВД, который часто заезжал ко мне на чай. Сейчас эти два пацана в форме были для меня страшнее, чем душманы в восемьдесят шестом. Потому что если они меня проверят, если пробьют по базе — всё.
— Стой здесь, — шепнула Елена, заталкивая меня за трансформаторную будку. — Не отсвечивай. Я за билетами.
Она ушла. Я прижался спиной к холодному кирпичу. Меня колотило. Галлюцинации накатывали волнами.
Мне казалось, что из темноты на меня смотрит Алина — маленькая, пятилетняя Алинка с белыми бантами. Она протягивала мне ручки и плакала:
— Папа, почему ты меня бросил?
Я тянулся к ней, но вместо детских ладошек натыкался на колючую проволоку. А потом лицо дочери менялось, превращалось в лицо взрослой, холодной стервы, которая смеялась и сыпала мне в рот красных жуков.
— Жри, папа, жри! Это твои дивиденды.
Я зажал уши руками, сползая по стене.
«Я не овощ, я волк, я не овощ», — твердил я про себя, как мантру. Но голос в голове звучал всё тише.
— Подъём!
Елена возникла из ниоткуда. В руках — два билета.
— Электричка идёт. Капюшон натяни и лицо спрячь. И молчи — чтобы ни слова. Я скажу, что ты немой или контуженный.
Поезд подошёл с грохотом и лязгом. Двери с шипением разъехались. Мы ввалились в тамбур.
В вагоне пахло мокрой псиной, дешёвым пивом и грязными носками. Запах бедности. Запах, от которого я отвык за 20 лет сытой жизни.
Мы сели в углу, на жёсткую деревянную лавку. Народу было мало: пара дачников с пустыми тележками, компания подростков с колонкой, из которой орал какой‑то рэп, и спящий бомж в конце вагона.
Я уткнулся лбом в холодное стекло. Отражение снова показало мне старика. Но теперь это был не просто старик — это был старик‑бомж: грязный, с безумными глазами, в рваном пиджаке.
Напротив сидела Елена. Она достала из кармана влажные салфетки и начала вытирать мне лицо — грубо, сильно, стирая грязь и кровь.
— Ты зачем ввязалась, Лен? — спросил я. Язык немного отошёл, но слова всё равно давались с трудом. — У тебя же семья, дети, наверное. Стас тебя уроет, если узнает.
Она замерла. Посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом.
— Нет у меня никого, Николаич. Мужа в Чечне снайпер снял в девяносто шестом. Сына… Сына наркота забрала пять лет назад. Один в один, как ты сейчас выглядел, когда ломало его. Я тогда не смогла спасти. Денег не хватило на клинику, да и сил…
— А тебя, думаю, вытащу. Должна вытащить, чтобы хоть один мужик нормальный выжил в этой мясорубке.
Она отвернулась к окну. В стекле я увидел, как блеснула слеза, бегущая по её щеке.
— А Стас твой… — она усмехнулась зло и коротко, — крыса он тыловая. Я таких на войне насмотрелась. Смелые, пока за спинами охраны, а как прижмёт — первые в штаны наложит. Мы его ещё достанем, Николаич. Ты только не подыхай мне тут.
Поезд дёрнулся и остановился.
— Наша, — скомандовала Елена. — Выходим.
Станция Залесье. Платформы не было — просто насыпь, заваленная снегом. Мы прыгали прямо в сугроб. Поезд прогудел и ушёл в темноту, унося с собой тепло и свет.
Мы остались одни. Вокруг был лес — чёрный, глухой, зимний лес. И тишина. Такая звонкая тишина, от которой закладывает уши городскому жителю.
— До деревни — три километра, — сказала Елена, поправляя мой воротник. — Идти сможешь?
— Смогу, — соврал я.
Я не мог. Мои ноги были ватными, сердце колотилось где‑то в горле. Но я знал: если упаду, замёрзну — и её за собой утащу.
Мы шли час или вечность — я не знаю. Время растянулось, превратилось в бесконечный конвейер боли. Шаг — вдох — боль. Шаг — вдох — боль.
Снег был глубоким, по колено. Дорогу никто не чистил. Видимо, в Залесье зимой почти никто не жил.
Я шёл как робот, глядя на спину Елены. Она пробивала тропу. Маленькая женщина в синем пуховике шла как ледокол, раздвигая собой снежное море.
— Пришли, — выдохнула она, останавливаясь у покосившегося забора.
Я поднял голову. Дом отца. Пятистенок из потемневших от времени брёвен. Окна заколочены досками крест‑накрест. Крыша местами просела, шифер порос мхом. Калитка висела на одной петле, скрипя на ветру, как виселица.
Тот самый дом, где я вырос; где отец учил меня держать молоток; где мама пекла пироги из капусты; где я, молодой лейтенант, праздновал возвращение из Афгана. Теперь он выглядел как склеп. Мёртвый дом для почти мёртвого хозяина.
— Ключи есть? — спросила Елена.
— Под крыльцом. Третья доска справа. Там тайник, — прохрипел я.
Память тела сработала, вытащив из глубин детскую тайну.