Я всегда думал, что знаю, как пахнет предательство.
На той проклятой афганской войне, в каменных мешках Паншера, оно пахло дешёвым табаком, «Герцеговиной флор» и липким страхом. Там тыловые крысы продавали солярку душманам, пока мы, пацаны‑срочники, замерзали на высокогорных блокпостах.
Потом — в лихие девяностые — предательски пахло жжёным порохом и сладковатым, тошнотворным ароматом гниющих на пустырях «шестисотых» мерседесов.
В большом бизнесе, где я провёл последние двадцать лет, оно обычно пахло дорогим французским коньяком и свежей типографской краской на липовых договорах.
Но я ошибся.
Моё главное предательство пахло лавандой — приторным, химическим, удушающим запахом автоматического освежителя воздуха в кабинете, который я сам когда‑то спроектировал. И ещё — тонким, едва уловимым ароматом женских духов «Шанель», которые я лично подарил дочери на тридцатилетие.
Друзья, я сделаю здесь короткую паузу, чтобы задать вам честный мужской вопрос: а вы бы стерпели, если бы ваша родная кровь, которую вы вынянчили, смотрела на вас как на отработанный мусор, ожидая вашей смерти ради квартиры или счетов? Напишите в комментариях, как бы вы поступили на моём месте.
А я продолжу, потому что вспоминать это больно, но нужно.
Я сидел во главе огромного стола из мореного дуба. Мой взгляд скользнул по тёмному стеклу окна, в котором отражался кабинет.
Кто там в отражении?
На меня смотрел старик — сгорбленный, с серой пергаментной кожей, с трясущейся, как у китайского болванчика, головой. Жалкое, ничтожное зрелище.
А ведь меня зовут Андрей Николаевич Волков. Для друзей и врагов — просто Волк. Мне 58 лет, хотя в этом проклятом стекле я выгляжу на все девяносто.
Я кадровый офицер инженерных войск, майор запаса. В восемьдесят шестом, под Кандагаром, я строил переправу под миномётным огнём, когда вода в реке кипела от пуль. У меня осколок под левой лопаткой и шрам через всю шею — память о том, что я умею выживать там, где другие ломаются и плачут.
После армии я не спился, не ушёл в бандиты, не стал торговать палёной водкой. Я взял в руки мастерок.
Я создал строительный холдинг «Монолит» с нуля — с голого поля, заросшего бурьяном. Половина этого города построена из моего бетона и моей стали. Я привык ворочать миллионами долларов и тысячами тонн арматуры. Меня боялись конкуренты и уважали партнёры, потому что слово Волкова весило больше, чем банковская гарантия ЦБ.
Но сейчас я с трудом опустил взгляд на свои руки.
Широкие ладони, которые могли согнуть стальной прут или вытащить раненого бойца из‑под завала, теперь лежали на полированной поверхности стола — серые, слабые, чужие. Пальцы мелко дрожали, выбивая по дереву нервную дробь, которую я не мог контролировать.
Я был похож на старый заглохший бульдозер, который бросили ржаветь в болоте.
— Папочка, ну что же ты? — голос Алины звенел где‑то справа, словно через толстый слой ваты. — Опять пролил. Ну сколько можно?
Я с трудом скосил глаза. На белоснежной крахмальной манжете моей рубашки расплывалось бурое неопрятное пятно от чая. Я даже кружку удержать не мог. Мышцы превратились в кисель.
— Салфетку, живо! — рявкнул кто‑то слева.
Голос мужской, властный, но с визгливыми, истерическими нотками. Стас — мой зять, главный юрист холдинга. Человек, который никогда в жизни не держал ничего тяжелее iPhone последней модели и ручки «Паркер». Гладкий, лощёный, в костюме‑тройке, который стоит как квартира в регионе.
Он смотрел на меня так, как мясник смотрит на старую корову перед забоем — оценивающе, холодно и совершенно безжалостно.
В груди пекло — не сердце, а где‑то глубже, под рёбрами. Словно я проглотил горсть раскалённых углей.
Я попытался сделать глубокий вдох, но воздух в переговорной стал густым и вязким.
— Анд‑Андрей Никлаич…
Язык был чужим. Он распух, стал ватным и неповоротливым, не помещаясь во рту. Слова, чёткие и ясные в моей голове, вываливались изо рта нечленораздельным мычанием идиота. Мой командный голос, от которого раньше приседали прорабы на стройке, превратился в сип умирающего.
— Видите? — Стас развёл руками, обращаясь к пустым стульям, словно репетируя речь перед судом присяжных. — Прогрессирует стремительно. Деменция, сосудистый коллапс на фоне алкогольной энцефалопатии. Он уже не понимает, где находится. Алина, дай ему лекарство.
Доктор сказал:
— Строго по часам, иначе припадок.
Алина, моя Алинка, моя принцесса… Девочка, которую я носил на плечах, когда мы жили в промёрзшей бытовке на первой стройке, пока покойная жена варила суп на электроплитке. Девочка, которой я отдал всё после смерти матери: лучшие частные школы, образование в Лондоне, квартиру в центре с видом на Кремль. Этот чёртов бизнес…
Я думал, я ращу наследницу, свою опору, а вырастил акулу.
Она подошла ко мне. Цок её каблуков отдавался в моей голове пушечными выстрелами.
Вблизи её лицо казалось фарфоровой маской: идеальная кожа, сделанные косметологом губы, холодные, абсолютно пустые глаза. В них не было жалости — в них была брезгливость.
Она держала стакан воды двумя пальцами, отставив мизинец с огромным бриллиантовым кольцом, словно боялась заразиться от меня старостью.
— Пей, папа. Это витамины для мозга, чтобы головка не болела.
Она положила передо мной капсулу — ярко‑красную, глянцевую, похожую на ядовитого тропического жука.
У меня внутри сработал старый армейский предохранитель. Волк — мой внутренний зверь, который спасал меня в Кандагаре, — вдруг вздыбил шерсть на загривке и зарычал: «Не пей, Андрей. Это не вода — это болото. Это смерть. Они тебя травят».
Я попытался сжать зубы, собрать остатки воли в кулак.
— Не… буду.
Стас подошёл сзади, положил руки мне на плечи. Его ладони были потными и горячими; сквозь дорогую ткань пиджака я чувствовал хлипкое тепло. Он сжал мои трапециевидные мышцы — когда‑то стальные, а теперь рыхлые, как тесто.
— Андрей Николаевич, не капризничайте, — прошептал он мне прямо в ухо. От него пахло дорогим табаком и мятной жвачкой, которая безуспешно пыталась перекрыть запах дневного виски. — Надо подписать генеральную доверенность. Нотариус ждёт в приёмной, пьёт уже третий кофе. А вы в таком состоянии ручку не удержите. Выпейте — и сразу прояснится. Станете бодрым, как огурчик.
Он нажал сильно — болевым приёмом на точку под ухом, про который я сам ему когда‑то по пьяной дурости рассказал на рыбалке. От резкой, пронзающей мозг боли у меня невольно открылся рот.
Алина, не дрогнув ни единым мускулом на лице, закинула красную капсулу мне в глотку и тут же прижала стакан к губам — жёстко, до стука стекла о зубы.
— Глотай, — приказала она голосом надзирателя.
Вода хлынула в горло. Я захлебнулся, закашлялся, пытаясь выплюнуть гадость, но глотательный рефлекс сработал быстрее мозга. Капсула проскочила внутрь, оставляя горькое послевкусие. Они сразу отошли, словно я был прокажённым.
— Сколько ждать? — деловито спросила Алина, вытирая руки влажной антибактериальной салфеткой. Она тёрла пальцы с остервенением, словно коснулась чего‑то грязного, заразного.
— Минут двадцать. Это новый швейцарский препарат, экспериментальная партия. Он блокирует волю, но оставляет моторику — будет как пластилиновый. Подпишет всё, что дадим, перепишет все активы и даже улыбаться будет на камеру нотариуса.
А к вечеру… — Стас усмехнулся, глядя на свои массивные золотые «Ролекс», купленные, кстати, на мои деньги. — К вечеру его речь распадётся окончательно. Врачи из частной психиатрической клиники уже выехали. Диагноз «Необратимые изменения коры головного мозга» уже проплачен и лежит в папке на столе главврача.
— Скорее бы! — Алина подошла к окну, демонстративно отвернувшись от меня. — Я устала, Стас. Он пахнет старостью. И этот его взгляд… Как будто он всё понимает. Жутко.
— Ничего он не понимает. Овощ. Грядка ждёт своего фермера.
Они вышли из переговорной, плотно прикрыв тяжёлую дубовую дверь. Щёлкнул замок. Не просто закрыли — заперли на ключ.
Я остался один в золотой клетке, которую сам построил.
Действие началось почти мгновенно. Сначала онемели кончики пальцев, словно я засунул руки в снег. Потом ледяной холод пополз вверх к локтям по венам, словно туда залили жидкий азот.
Зрение сузилось до размеров замочной скважины — по краям всё стало чёрным. Стены кабинета, увешанные грамотами, чертежами и фотографиями моих лучших объектов, начали плавиться и стекать вниз, как воск горящей свечи. Лица на фото — мэры, министры, партнёры — расплывались в жуткие гримасы.
«Я не овощ. Я — волк. Я строю мосты через пропасти. Я выжил там, где другие умирали от страха», — подумал я.
Я попытался встать. Собрал всю волю, всё, что осталось от офицера Волкова, в один кулак.
— Встать! — скомандовал я сам себе.
Но ноги не слушались. Я был похож на марионетку, у которой пьяный кукловод перерезал нитки.