Тело, ставшее чужим и тяжёлым, сползло со стула. Я рухнул на мягкий дорогой ковролин, больно ударившись плечом.
Боли почти не было — была только ватная тишина в ушах, нарастающий гул и этот проклятый, сладкий, тошнотворный запах лаванды, который теперь казался мне запахом формалина в морге.
Сознание гасло, как старая перегоревшая лампочка в подъезде хрущёвки: мигает, трещит — и темнота.
Сквозь чёрный, вязкий, как гудрон, туман я услышал звук: «шорк‑шорк».
«Шорк‑шорк». Звук был ритмичным, земным, настоящим. Так звучит жизнь, когда она занята делом. Кто‑то тёр пол тряпкой, кто‑то работал.
— Господи, да что ж они творят‑то, ироды? — голос женский, низкий, хрипловатый, прокуренный.
Не голос Алины. В голосе Алины был металл и лёд, а здесь — боль и живое тепло.
Я с трудом разлепил веки. Они казались свинцовыми, налитыми тяжестью.
Надо мной, заслоняя свет хрустальной люстры, нависала фигура: синий рабочий халат, выцветшая косынка, из‑под которой выбивались седые пряди, жёлтые резиновые перчатки.
Елена — уборщица. Я знал её в лицо. Точнее, я знал, что она существует в экосистеме моего офиса. Женщина‑тень. Она приходила, когда все уходили, — убирала грязь за белыми воротничками.
Я помню, как однажды, года два назад, случайно увидел её в курилке на чёрной лестнице. Она курила «Приму» без фильтра, держа сигарету странным хватом — внутрь ладони, как фронтовик, чтобы снайпер не заметил огонёк в темноте. Я тогда ещё подумал: «Откуда у уборщицы такие привычки?»
Сейчас она стояла на коленях рядом со мной. Её лицо — обычно суровое, простое и неприметное — сейчас было перекошено от ярости.
— Андрей Николаевич, слышишь меня? — она не шептала. Она говорила чётко, по‑военному, рубя фразы.
Она схватила меня за щёки грубыми, пахнущими хлоркой перчатками:
— Не спи! Не смей отключаться, солдат!
«Солдат? Откуда она знает?» — подумал я. — «Я же здесь для всех — господин президент холдинга».
Она быстро огляделась. Её цепкий, внимательный взгляд упал на стол. Увидела стакан с недопитой водой. Увидела пустой блистер от таблетки, который Стас небрежно, с барской неаккуратностью, бросил мимо корзины для бумаг.
Елена метнулась к блистеру, подняла, поднесла к глазам, сощурилась, читая мелкий шрифт.
— Ах вы ж, сволочи! — выдохнула она.
В этом выдохе было столько концентрированной ненависти, что можно было прожечь броню танка.
— Галоперидол с модификаторами… Спецзаказ… Лошадиная доза…
— Они ж тебе мозги выжигают, сволочи! Это же коктейль карателя!
Она вернулась ко мне, сдёрнула перчатки и бросила их на пол. Её руки были красными, шершавыми, горячими, живыми. Она приложила пальцы к моей сонной артерии, нащупывая пульс.
— Частит тахикардия — за 200. Зрачки — по пять копеек. Андрей Николаевич, слушай меня.
Она встряхнула меня за лацкан пиджака так, что у меня клацнули зубы.
— У тебя минут десять, пока мотор не встал или пока ты в безвольную куклу не превратился. Я слышала их разговор в коридоре, пока полы мыла. Санитары уже на парковке поднимаются. Если они тебя заберут, ты оттуда не вернёшься. Тебя заколют до состояния растения — будешь под себя ходить и слюни пускать. Ты меня понял?
Я моргнул. Медленно. Это был единственный знак, который я мог подать.
— Понял. Помоги.
— Вставай, — скомандовала она.
— Не могу, — прошипел я. Язык распух и не помещался во рту, словно меня ужалила пчела.
— Можешь? Ты мужик или где? Я тебя на себе не потащу — у меня грыжа позвоночная. Давай, упирайся. Вспоминай, как в армии учили — через «не могу».
Она подставила мне плечо — жёсткое, костлявое плечо под дешёвой синтетикой халата.
Я навалился на неё всей своей стокилограммовой тушей. Елена крякнула, но не согнулась, устояла.
— Э‑эх, взяли, — выдохнула она, рывком поднимая меня.
Мы стояли, шатаясь. Мир кружился безумной каруселью, пол уходил из‑под ног. Но Елена держала меня железной хваткой, вцепившись в мой кожаный ремень.
От неё пахло не лавандой. От неё пахло хозяйственным мылом, едким потом и дешёвым табаком. Это был лучший запах в мире — запах реальности, запах жизни.
— Куда? — спросил я, собирая остатки воли в кулак и пытаясь сфокусировать взгляд.
— К лифтам нельзя — там камеры и охрана. Стас уже предупредил своих цепных псов на вахте, чтобы никого не выпускали, — быстро говорила она, таща меня к неприметной двери в углу кабинета, замаскированной под панель шкафа.
Это был пожарный выход, который я сам когда‑то настоял сделать вопреки проекту архитектора.
— Пойдём через техэтаж, у меня ключи есть.
Она открыла дверь. Мы ввалились в тёмный, пыльный коридор. Здесь пахло сырым бетоном и крысиным ядом.
— Быстрее ногами перебирай, — шипела Елена. — Они сейчас вернутся с нотариусом. Если увидят, что кресла пустые, такой вой поднимут — всех на уши поставят.
Мы спускались по лестнице — ступенька за ступенькой. Двадцать пятый этаж. Двадцать четвёртый…
Каждый шаг давался с боем. Мои ноги заплетались, словно были чужими, ватными протезами. Я спотыкался, падал на колени, сдирая дорогую ткань брюк, чувствуя, как рвётся кожа, как тёплая кровь течёт по голени.
Елена материлась — грязно, по‑мужски, — рывком поднимала меня и тащила дальше.
— Брось, — хрипел я где‑то на десятом этаже. Сердце колотилось в горле, готовое разорваться. В глазах плясали чёрные мухи, дыхание рвало лёгкие. — Не дойду. Оставь. Я труп.
Она остановилась, резко развернула меня к себе. В полумраке лестничного пролёта, освещённого тусклой аварийной лампой, её глаза горели фанатическим огнём. И с размаху ударила меня по щеке — хлёстко, больно, унизительно.
— Отставить «брось»! — рявкнула она мне в лицо. — Я в девяносто пятом в полевом госпитале под Грозным пацанов без ног вытаскивала — под минами, на плащ‑палатках тащила по грязи. А ты целый: две руки, две ноги. Ну и что, что отравили? Блевать будешь — но идти будешь! Я тебе не дам тут сдохнуть на радость этим упырям. Я не для того полы мыла двадцать лет, чтобы смотреть, как хорошего мужика свои же крысы жрут!
Этот удар и этот крик пробили пелену дурмана. Во мне проснулась злость — не на неё, а на себя, на свою слабость. На дочь, которая меня продала за пакет акций.
— Веди, — выплюнул я вместе с вязкой горькой слюной.
Мы спустились в подвал. Здесь гудели трубы теплотрассы и мигали аварийные лампы. Под ногами хлюпала вода.
Елена открыла тяжёлую железную дверь своим магнитным ключом. Замок щёлкнул, выпуская нас на свободу.
Мы вышли на задний двор — в зону погрузки мусора. Вечерний город встретил нас промозглым ветром и дождём со снегом. Ледяные капли ударили в лицо, немного отрезвляя, смывая пот и дурман.
У рампы стоял мусоровоз — огромный, оранжевый, грязный, вонючий КамАЗ. Водитель, хмурый мужик в замасленной кепке, курил у кабины, пряча сигарету в руках.
— Миха! — крикнула Елена. — Принимай груз!
Водитель сплюнул, прищурился, глянул на меня.
Я выглядел жалко: пиджак за пять тысяч перекошен и порван, шёлковый галстук сбился набок, лицо — белое как мел, глаза — безумные.
— Это чё, жмурик? — равнодушно спросил он, не вынимая сигарету изо рта. — Криминал, Петровна? Я в такое не подписывался. Мне проблемы с ментами не нужны.
— Живой пока, муж мой бывший… Нажрался, скотина, до белой горячки, опять за старое взялся. Надо его вывести, пока начальство не увидело, а то премии лишат и уволят к чертям. До гаражей подбросишь?
— В кабину не пущу — вонюч больно, перегаром за версту несёт, — буркнул Миха, видимо, поверив.
Вид у меня и правда был как у пропойцы.
— Пусть в кузов лезет, там картон сухой, прессованный. Лезь!
Елена подтолкнула меня к высокому железному борту.
«Я — владелец холдинга», — попытался я выпрямиться, сохранить остатки человеческого достоинства. Язык не ворочался, но гордость ещё тлела где‑то на дне души.
— Ты сейчас — кусок мяса, за которым охотятся волки, — прошептала Елена мне в лицо, сжав мой локоть до синяка. — В кузов, живо! Или хочешь обратно к доченьке — на уколы?
Я полез. Цепляясь слабеющими, скользящими пальцами за грязный холодный металл, срывая ногти, падая и снова поднимаясь, я чувствовал себя раздавленным червяком.
Владелец заводов, газет, пароходов лез в кузов мусоровоза, чтобы спасти свою шкуру.
Как только я перевалился через борт и упал на кипы пыльного картона, Елена запрыгнула следом — легко, как кошка.
— Поехали! — стукнула она кулаком по крыше кабины.
Гидравлика взвыла. Машина дёрнулась и тяжело тронулась с места.
Я лежал на спине, глядя в щель между бортами на удаляющийся небоскрёб «Монолита».
«Моя империя, моё детище из стекла и бетона… Окна моего кабинета на верхнем этаже горели золотым уютным светом. Там сейчас, наверное, Стас и Алина бегают по этажу, ищут пропавшего овоща, кричат на охрану…»
Я представил лицо зятя, его панику, его бегающие глазки. Впервые за этот вечер мои губы дрогнули — в подобие улыбки. Кривой, страшной улыбки инсультника.