— Лена, я боюсь. Как же больно…
Вера хваталась за край кухонного стола так, что костяшки пальцев стали восковыми. Керосиновая лампа бросала дрожащие тени на облупленные стены. Электричество отключили ещё неделю назад — за долги.
18 декабря. Ночь, когда ангелы плакали.
— Тужься, Верочка. Ещё немного, ещё чуть‑чуть.
Алёна вытирала ладонью пот со лба сестры, но руки тряслись. 23 года, всего год работы фельдшером в медпункте. И вот — принимает роды на старом кухонном столе, где утром резали хлеб, а теперь…
Резкий, пронзительный крик новой жизни, ворвавшейся в этот мир через боль.
— Мальчик, — прошептала Алёна, заворачивая крошечное сморщенное тельце в выстиранное до дыр полотенце. — Верочка, у тебя сын.
Но что‑то было не так. Кровь… Слишком много крови — тёмной, горячей, растекающейся по клеёнке.
— Верочка… — Алёна прижала ладонь к животу сестры, пытаясь остановить кровотечение, но пальцы скользили. — Держись. Слышишь меня? Держись!
Вера открыла глаза — такие светлые, почти прозрачные, как весеннее небо. Губы посинели, дыхание стало частым, поверхностным.
— Лён… Глеб… — выдохнула она, и каждое слово отнимало последние силы. — Найди Глеба Соловьёва. Скажи, что сын… Что я любила…
Алёна схватила телефон мокрыми от крови руками, ткнула в кнопку вызова:
— Мне нужна скорая! Село Ольховка, дом 27, по Центральной. Роды, кровотечение.
Голос в трубке что‑то спрашивал, но Алёна не слышала.
Вера шептала, глядя в потолок, будто видела там что‑то, чего не видели другие:
— Назови Артёмом… Как папу нашего.
Тишина упала, как занавес. Мир замер.
Алёна сидела на холодном полу, прижимая к груди новорождённого, который тихо всхлипывал в своём полотенце‑коконе. Рядом, на столе, лежала Верочка — младшая сестрёнка, которую Алёна растила после смерти родителей, которую учила заплетать косы и варить борщ, которая смеялась так звонко, что соседи слышали через забор.
На стене, в углу под иконой Богородицы, мерцала лампадка — единственный свет, кроме угасающей керосиновой лампы. Первый крик Артёмки на этом свете. И последний вздох Верочки.
Фельдшер Алёна Михайловна Ветрова знала, что такое смерть. Видела её не раз в своей работе: старики умирали тихо, словно засыпали; пьяницы корчились от цирроза; дети иногда не просыпались от простуды, которая оборачивалась пневмонией.
Но это… Это был не просто уход жизни. Это было предательство всего, во что она верила. Её руки — те самые руки, которые научились ставить капельницы и накладывать швы, делать искусственное дыхание и массаж сердца, — не спасли самого дорогого человека.
— Тётя Лена, больно…
Алёна вздрогнула, вернувшись в настоящее.
18 декабря, ровно четыре года спустя.
Маленькая Настя Корнилова — шесть лет, веснушки и два выпавших передних зуба — плакала, зажмурившись, пока игла входила в её пухлое плечико.
— Всё, солнышко, всё уже, — Алёна приклеила пластырь, но голос дрожал. — Вот, смотри, какая ты смелая! Давай наклейку выберешь.
Настя шмыгнула носом, разглядывая коробочку с яркими картинками: котята, щенки, единороги. Выбрала котёнка. Алёна наклеила наклейку ей на руку, а сама едва держалась, чтобы не разрыдаться прямо здесь — в медпункте, при матери Насти, которая говорила что‑то про погоду и про то, что зима в этом году тёплая.
Каждый год 18 декабря Алёна держалась из последних сил: улыбалась пациентам, отвечала на вопросы, заполняла карточки — и всё время чувствовала, как внутри что‑то ломается по новой, будто рана так и не зажила.
Когда последний посетитель ушёл, Алёна закрыла дверь медпункта на ключ и прислонилась лбом к холодному стеклу.
За окном темнело рано. Зимние сумерки наваливались на село, как тяжёлое одеяло.
Она посмотрела на свои руки — те же руки, узловатые от работы, с коротко остриженными ногтями, в мелких царапинах.
«Прости меня, сестрёнка, — думала она, сжимая пальцы в кулаки. — Прости, что не уберегла. Прости, что не заставила тебя поехать в роддом».
— Прости, что не смогла…
Слёзы обожгли щёки. Алёна быстро вытерла их рукавом вытянутого свитера и достала телефон. Нужно было забрать Артёмку от Пелагеи Степановны. Жизнь продолжалась — даже когда казалось, что не должна.
Дом встретил её запахом печного дыма и варёной гречки.
Артёмка сидел за столом, склонясь над листом бумаги, и водил карандашом, высунув кончик языка от старания. Светлые кудри падали на лоб; серые глаза — большие, как у Веры, — были сосредоточены.
— Привет, солнышко, — Алёна сняла старую куртку, повесила на гвоздь у двери. — Как дела?
— Тётя Лена! — Артёмка оторвался от рисунка, улыбнулся. — Смотри, что я нарисовал.
Он протянул ей лист, и Алёна почувствовала, как сердце сжимается — не тем избитым сжатием из дешёвых романов, а настоящей болью, острой и глубокой.
На рисунке была женщина с длинными светлыми волосами, в белом платье. За спиной у неё — два огромных крыла, а над головой — неровный круг, похожий на нимб.
— Это мама Вера, — серьёзно сказал Артёмка. — Она на небе, смотрит на нас. Да, тётя Лена? Пелагея Степановна говорит, что ангелы всегда смотрят на тех, кого любят.
Алёна опустилась на колени рядом с ним, прижала его к себе — крепко, отчаянно, уткнувшись носом в его волосы, пахнущие детским шампунем и чем‑то сладким, тёплым, живым. Плакать не хотелось — слёз как будто не осталось, — но они всё равно прорывались: горячие и солёные.
— Тётя Лена, не плачь, — Артёмка гладил её по голове маленькой ладошкой. — Мама Вера не хочет, чтобы ты плакала. Она хочет, чтобы ты улыбалась.
— Я знаю, солнышко. Я знаю.
Они сидели так, обнявшись, пока гречка в кастрюле на плите не начала пригорать.
Алёна вскочила, выключила конфорку, быстро помешала кашу. Достала из холодильника сосиски — три штуки. До зарплаты ещё пять дней. Надо экономить. Хорошо, что Пелагея Степановна принесла вчера банку топлёного масла — хоть кашу сдобрить можно.
Ужинали молча. Артёмка рассказывал про детский сад: про то, как Вовка Смирнов принёс машинку на радиоуправление, а воспитательница Галина Ивановна читала им сказку про Снежную королеву.
— Тётя Лена! — Он вдруг замолчал, глядя в тарелку. — А у меня когда‑нибудь будет папа? Как у Вовки из садика?
Алёна застыла с вилкой на полпути ко рту. Этот вопрос Артёмка задавал регулярно — раз в несколько месяцев, всегда неожиданно, всегда серьёзно. И каждый раз Алёна не знала, что ответить.
— Не знаю, солнышко, — тихо сказала она. — Не знаю.
— Вовка говорит, что без папы я ненормальный. — Артёмка поднял на неё глаза, и в них была такая взрослая боль, что Алёна едва не разрыдалась снова.
— Это правда?
— Нет! — Она схватила его за руку через стол. — Это неправда, слышишь? Ты самый нормальный, самый лучший мальчик на свете.
Артёмка кивнул, но она видела — не до конца поверил.
Вечером, когда мальчик уснул в своей маленькой комнатке, свёрнувшись клубочком под старым одеялом, Алёна долго стояла у окна, глядя в темноту.
На подоконнике лежала фотография Веры — единственная, которую Алёна не убрала. Верочка: 20 лет, в лёгком летнем платье, с букетом полевых ромашек в руках. Улыбается — счастливая, беззаботная, не знающая, что через год её не станет.
Алёна перекрестилась, прошептала привычную молитву:
— Господи, упокой душу рабы твоей Веры. Прости ей грехи — вольные и невольные. Сохрани Артёмушку, защити от всякого зла.
Губы шевелились беззвучно — так она молилась каждый вечер уже четыре года.
«Что мне делать, Верочка?» — мысленно спрашивала Алёна, касаясь пальцами холодного стекла фоторамки. — «Как мне ответить ему? Как объяснить, что его отец…»
Она не договорила даже в мыслях. Потому что не знала, кто отец Артёмки.
Вера умерла, так и не назвав имени до конца, — только выкрикнула: «Глеб Соловьёв!» — и всё.
Алёна искала его через интернет, через знакомых, но Соловьёвых в области были десятки. Да и что она скажет, если найдёт?
«Здравствуйте. У вас четыре года назад родился сын, но его мать умерла. И вы, видимо, даже не знали…»
Алёна легла в кровать, но сон не шёл. Ворочалась, слушала, как тикают старые часы на стене, как Артёмка посапывает в соседней комнате, — и не могла отделаться от ощущения, что этот день, четвёртая годовщина смерти Веры, принесёт что‑то ещё.