Год назад я стояла перед ним и не могла поднять глаза. Пальцы сжались в кулаки – ледяные, как всегда, когда я волнуюсь. Даже летом они у меня холодные, а тут – январь, мороз за окнами, и внутри меня тоже что-то промёрзло насквозь.
– Гриша, мне нужно тебе сказать.
Он сидел на диване, смотрел на меня снизу вверх. Ждал. Десять лет брака научили его чувствовать, когда я вот-вот рухну. Мы поженились, когда мне было двадцать шесть, ему – тридцать. Казалось, вся жизнь впереди – и мы всё преодолеем.
– На корпоративе. В декабре. Я… – голос сломался. – Один раз. Я была пьяная. Это не оправдание. Просто… я изменила тебе.
Тишина.
Наша квартира на третьем этаже панельной девятиэтажки никогда не казалась мне такой огромной. Три комнаты, стандартная планировка, вид на тополя – мы купили её пять лет назад, радовались как дети. А сейчас воздух стал вязким, и я не могла вдохнуть.
Я готовилась к крику. К тому, как он вскочит, схватит куртку, хлопнет дверью. К словам, которые невозможно взять назад. К разводу – быстрому, злому, через суд с разделом имущества.
Григорий молчал. Потом поднялся, подошёл к окну. Тополя за стеклом стояли голые – январь выдался морозным. Я смотрела на его спину. Широкие плечи, чуть сутулые от работы за компьютером – он инженер-конструктор, проектирует мосты и эстакады. Каждый день чертежи, расчёты, нагрузки. Может, поэтому он такой – всё просчитывает, всё взвешивает.
– Я знаю, – сказал он. Голос ровный. Слишком ровный.
Я не поняла.
– Что?
Он повернулся. Серо-зелёные глаза – как зимнее небо перед снегопадом. Я всегда любила его глаза. Сейчас они смотрели сквозь меня.
– Мне рассказали. На следующий день после корпоратива. Коллега твой. Решил, что я должен знать.
Ноги подкосились. Я схватилась за спинку стула.
– Ты… знал? Десять дней?
– Я ждал, когда ты сама скажешь.
Вот тогда я заплакала. Не от облегчения – от стыда. Он знал. Смотрел мне в глаза за завтраком, желал спокойной ночи, целовал в лоб перед уходом на работу. И всё это время – знал.
Дима. Коллега из отдела продаж. Высокий, смешливый, легко болтал о чём угодно. На корпоративе мы оказались за одним столом. Шампанское, потом вино, потом коньяк – кто-то принёс. Я не помню, как мы ушли вместе. Помню только – проснулась утром в чужой квартире и поняла, что разрушила всё. Через месяц он уволился. Или его уволили – я не спрашивала.
– Почему ты не…
– Что? Не устроил скандал? Не выгнал тебя? – Он говорил медленно, по слогам, с паузами между словами. Так бывало, когда он сдерживал злость. Я знала эту его черту. Когда Григорий злился по-настоящему, он не кричал – он замедлялся. – Потому что хотел понять, соврёшь ты или нет. Теперь знаю – не соврала.
Я не могла на него смотреть.
– И что теперь?
Григорий долго молчал. За окном завыл ветер, ветки тополей царапали стекло. Это был наш дом. Наша жизнь. И я её разрушила за одну пьяную ночь.
– Теперь будем жить, – сказал он наконец.
***
Мы не развелись.
Он не простил – я это чувствовала. Но он решил остаться. А это, как я поняла потом, было труднее.
Первые недели после того разговора мы ходили по квартире как два человека в больничной палате. Вежливые. Осторожные. Я готовила ужин – он благодарил. Он чинил кран на кухне – я говорила спасибо. Между нами висело что-то невидимое, и я не знала, как это убрать.
Раньше мы засыпали в обнимку. Теперь лежали на разных краях кровати, и между нами была пропасть в полметра. Иногда я просыпалась среди ночи и слушала его дыхание. Он не спал – я знала. Но мы оба притворялись.
Григорий уходил на работу раньше обычного. До этого вставал в семь – теперь в шесть. Возвращался – позже. Я не спрашивала почему. Боялась услышать ответ.
Мои подруги звонили, предлагали встретиться. Я отказывалась. Как я могла им рассказать? «Привет, я изменила мужу, а он меня не выгнал, и теперь мы живём в одной квартире, но не разговариваем нормально». Это звучало дико даже в моей голове.
Мама позвонила в конце января.
– Верочка, у тебя всё хорошо?
– Да, мам. Всё нормально.
– Точно? Голос у тебя какой-то…
– Устала просто. Работа.
Я не могла ей сказать. Мама обожала Гришу. Он для неё был идеальным зятем – надёжный, работящий, не пьёт, руки из правильного места. Если бы она узнала, что я…
– Ты приезжай, доченька. Отдохнёшь у нас.
– Приеду, мам. Скоро.
Я положила трубку и заплакала. Приехать к родителям и делать вид, что всё нормально. Ещё одна ложь. Сколько их будет?
А потом начались проверки.
Первую я заметила в феврале. Задержалась в офисе – годовой отчёт, цифры не сходились. Я бухгалтер в строительной компании, конец года – всегда аврал. Пришла домой в девять вечера. Гриша сидел на кухне.
– Где была?
– На работе. Отчёт.
Он кивнул. Лицо спокойное, но я видела – напряжён. Под глазами залегли тени, серо-синие, от недосыпа.
А ночью, когда я вышла в туалет, увидела его в коридоре. Мой телефон в его руках. Экран светился.
Я замерла.
Он поднял глаза. В них не было злости. Только усталость. И что-то ещё – стыд, может быть.
– Прости, – сказал он тихо. – Я просто…
– Ничего.
Что я могла сказать? Не лезь в мой телефон? После того, что я сделала? Я потеряла это право.
Я вернулась в спальню. Легла. Не уснула до утра.
Он не доверял мне. И я не могла его за это винить.
***
Март выдался тёплым. Снег сошёл рано, и я решила убраться в квартире – открыть окна, вытряхнуть зимнюю пыль. Григорий был на работе – суббота, но у них сдача проекта.
В его кабинете – маленькой комнате, которую мы превратили в рабочее место – на полке стояли книги по проектированию. Толстые, скучные, пахнущие типографской краской. «Справочник конструктора», «Расчёт железобетонных конструкций», «Нормативы СНиП». Я вытирала их по одной, и из «Справочника» выпала тетрадь.
Обычная. В клетку. Серая обложка, потёртая по краям.
Я хотела положить её обратно. Честно. Но увидела дату на первой странице – через неделю после того разговора.
Почерк Григория – мелкий, аккуратный, инженерный.
«Сегодня проверил её телефон два раза. Ничего не нашёл. Ненавижу себя за это».
Я села на пол прямо там, у книжной полки.
«Всю ночь не спал. Лежал рядом с ней и думал – почему? Что я сделал не так? Может, был слишком занят работой? Мало внимания? Пытаюсь понять и не могу».
Я помнила эту ночь. Он лежал неподвижно, но я чувствовала – не спит. И молчала. Боялась заговорить.
«Она засмеялась за ужином – рассказывала про коллегу, какую-то глупую историю. Я подумал: с ним? И сразу стало стыдно. Но подумал».
Страницы шелестели под пальцами. Я не могла остановиться.
«Она задержалась на полчаса. Тридцать минут. Я смотрел на часы и сходил с ума. Потом она пришла – улыбается, пакеты в руках, продукты. А я уже успел представить… Господи, что со мной».
Тот вечер. Я зашла в магазин за молоком. Тридцать минут. А он – сходил с ума.
«Сегодня не проверял. Сегодня поверил. Первый раз с того разговора. Отметил в календаре – красным маркером. Маленькая победа».
«Сорвался. Залез в её переписку, пока она была в душе. Ничего. Опять ненавижу себя. Два шага вперёд, один назад. Но хотя бы вперёд шагов больше».
Я листала дальше. Глаза жгло от слёз.
«Она задержалась на работе – до девяти. Позвонил – не взяла. Двадцать минут сидел и думал о том, что она делает. Руки тряслись. Потом она перезвонила – просто не слышала, в переговорной была. Я идиот».
«На работе у неё, говорят, шепчутся. Ленка из бухгалтерии рассказала своему, тот – моему коллеге. Круг замкнулся. Теперь все знают. Ей тяжело. Мне тоже. Но мы справимся».
Я замерла. Он знал про шёпот. Я думала, что скрываю – опущенные глаза в коридоре, тишина в курилке, когда я подходила. А он – знал. И молчал.
«Вчера смотрели фильм вместе. Она положила голову мне на плечо – как раньше. Я замер. Боялся пошевелиться, чтобы она не убрала. Сидели так два часа. Потом она уснула. Я смотрел на неё и пытался вспомнить, почему злюсь. Не смог».
«Купил ей цветы. Тюльпаны – она любит. Она обрадовалась, обняла меня. Я обрадовался, что она обрадовалась. Глупо звучит, но это правда».
«Месяц. Тридцать один день. Из них проверял телефон – одиннадцать раз. В прошлом месяце – семнадцать. Процент недоверия падает. Я веду статистику – так проще. Цифры не врут. Сорок пять процентов дней без срывов в первый месяц. Шестьдесят четыре – во второй. Движемся».
Он вёл статистику. Мой муж-инженер переводил свою боль в цифры, чтобы справиться. Графики, проценты, динамика. Так он понимал мир – через расчёты и формулы. И так он пытался пережить то, что я сделала.
Я закрыла тетрадь. Положила обратно в книгу. Поднялась, вернула книгу на полку – машинально, корешком влево. Так я всегда ставлю.
Руки не дрожали. Но внутри что-то оборвалось.
Он не простил меня за одну ночь. Он прощал меня каждый день. Снова и снова. И каждый раз это стоило ему сил.
***
После того дня я стала замечать больше.
Как он сжимает челюсть, когда я говорю, что задержусь. Как смотрит на мой телефон – быстрый взгляд, почти незаметный. Как отводит глаза, когда я ловлю этот взгляд.
Я молчала. Если бы он узнал, что я читала – ещё одно предательство. А их и так слишком много.
В апреле он пригласил меня в кино. Просто так, без повода. Мы сидели в тёмном зале, на экране что-то взрывалось, а я думала только о том, что его рука лежит рядом с моей на подлокотнике. Близко. Почти касается.
Я не решилась взять его за руку. Он – тоже.
Но после фильма он сказал:
– Хороший вечер.
И улыбнулся. Без тени.
Я кивнула. Не хотела расплакаться прямо в холле кинотеатра.
***
Май прошёл легче.
Григорий снова начал рассказывать про работу. Про проекты, про коллег, про начальника, который достал своими правками. Раньше я слушала вполуха – устала, свои проблемы. Теперь слушала каждое слово. Смотрела, как он увлекается, как жестикулирует, как загораются глаза.
Я заново узнавала своего мужа. Или – впервые видела его по-настоящему.
В конце мая он пришёл домой раньше обычного. С цветами.
– Это что?
– Просто так.
Пионы. Он помнил, что я люблю пионы. После десяти лет брака – помнил.
Я поставила их в вазу. Он обнял меня сзади. Первый раз за пять месяцев.
– Гриша…
– Помолчи. Просто… постоим так.
Мы стояли на кухне, и в окно светило закатное солнце, и пахло пионами, и мне было так хорошо, что я боялась дышать.
Потом он отстранился и сказал:
– Пойду переоденусь.
И ушёл.
Я осталась стоять у вазы с пионами. И думала о том, сколько ещё таких моментов он мне подарит. И сколько раз до этого он боролся с собой, чтобы вообще прийти домой и обнять меня.
***
Летом я продолжала убираться в его кабинете раз в месяц. И каждый раз открывала тетрадь. Это было нечестно. Я знала. Но не могла остановиться.
«Неделя без проверок. Рекорд. Отметил в календаре. Семь красных дней подряд».
«Обнял её сегодня. Ни с того ни с сего. Она замерла – наверное, не ожидала. Я тоже не ожидал от себя. Но захотелось. И сделал. Прогресс?»
Я помнила то объятие. На кухне, без повода. Я правда замерла – боялась спугнуть.
«Она поехала на конференцию. Два дня в другом городе. Не спал обе ночи. Но не звонил каждый час. Только утром и вечером. Это победа или нет? По моей статистике – победа».
«Видел её с коллегой-мужчиной у входа в офис. Она что-то показывала ему на планшете. Он смеялся. Первая мысль – привычная, гадкая. Вторая – это просто работа. Третья – я идиот. Четвёртая – но я уже почти не идиот. Улучшаюсь».
Петров из отдела закупок. Мы обсуждали накладные. А Гриша видел – и боролся с собой.
«Она готовила ужин и пела. Тихо, себе под нос. Раньше она всегда пела, когда готовила. Потом перестала. А сегодня – опять. Я стоял в коридоре и слушал. Не хотел заходить, чтобы не спугнуть».
«Полгода. Сто восемьдесят записей. Проверок за последний месяц – две. В первый месяц было семнадцать. Процент недоверия падает. Я становлюсь собой. Тем собой, который был до».
Он считал проценты. Превращал боль в статистику – так ему было понятнее.
И я не могла ему сказать, что знаю.
***
Осенью стало легче.
Григорий снова начал шутить за ужином. Мы смотрели сериалы вечерами – как раньше, до всего. Он клал руку мне на колено. Я накрывала её своей. Иногда он засыпал у меня на плече.
В сентябре мы впервые с зимы занялись любовью. Неловко, осторожно, как будто заново учились. Но – впервые за эти месяцы.
После он лежал рядом и смотрел в потолок.
– Вер.
– М?
– Я рад, что ты осталась.
Я повернулась к нему.
– Это ты остался. Не я.
– Мы оба остались, – сказал он. – Этого достаточно.
Но я видела его глаза, когда звонил телефон. Видела, как он напрягается, когда я говорю про работу. Борьба не закончилась. Просто ушла глубже.
В октябре я снова открыла тетрадь.
«Десять месяцев. Двести девяносто записей. Кажется, я снова могу ей доверять. Не полностью. Но на восемьдесят процентов. Может, на девяносто. Это много. Это больше, чем я ожидал в начале».
«Думал о том корпоративе. Тот тип. Раньше от этих мыслей скручивало. Сейчас – нет. Больно, но терпимо. Рана затягивается».
«Она обняла меня утром – перед работой, безо всякой причины. Я обнял в ответ. И не подумал ничего плохого. Не представил её с другим. Обнял и порадовался, что она есть. Прогресс».
«Она смеётся громко. Раньше – приглушённо, как будто виноватая. Теперь – в голос. Мне нравится, когда она смеётся».
«Она сказала, что любит меня. Перед сном, просто так. Я ответил – тоже люблю. И понял, что не соврал. Люблю. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Или – благодаря? Не знаю. Знаю только – люблю».
Я читала и плакала. Вытирала слёзы. Убирала тетрадь. Возвращалась к нему – и молчала.
Ложь на лжи. Только теперь моя.
***
Ноябрь пролетел быстро.
Мы готовились к Новому году. Григорий предложил поехать к моим родителям – впервые за два года. Я согласилась. Может, пора.
Но сначала – декабрь.
Год.
Годовщина того корпоратива, той ночи, той ошибки.
Я знала точную дату. Ровно год назад — тот самый корпоратив, то утро в чужой квартире.
Я не спала всю ночь перед этим днём. Лежала рядом с Гришей и думала о том, что скажу. Нужно сказать. Я больше не могла молчать.
Григорий проснулся, посмотрел на меня:
– Ты не спала?
– Нет.
Он сел в кровати. За окном серело – раннее утро, зимнее, мутное. Снег шёл всю ночь.
– Вер, ты чего?
Я села рядом. Посмотрела ему в глаза. Серо-зелёные. Любимые.
– Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он напрягся. Я видела – напрягся. Год прошёл, а он всё ещё ждал удара. Всё ещё боялся, что я скажу что-то страшное.
– Я нашла твою тетрадь. В марте. Ту, где ты… записываешь.
Молчание. Длинное. Тяжёлое.
– И я читала. Много раз. Каждый месяц, когда убиралась. Читала про проценты, про срывы, про красные дни в календаре. Про то, как ты боролся. Каждый день.
Григорий смотрел на меня. Лицо застыло. Ни одной эмоции.
– Я знаю, что это нечестно, – продолжила я. – Знаю, что я снова тебя предала. Залезла в личное. В твою голову. Ты имел право на это – на своё пространство, где можно было быть честным хотя бы с собой. А я влезла. Но я не могла молчать. Больше не могу. Я не могу строить с тобой жизнь на ещё одной лжи.
Тишина.
За окном падал снег. Тополя стояли белые, в снежных шапках. Красиво. Я подумала – странно думать о красоте в такой момент.
Потом Григорий встал. Вышел из комнаты.
Я осталась сидеть на кровати. Вот и всё, подумала я. Теперь – точно всё. Одно дело – измена год назад. Другое – ежемесячное рытьё в его душе. Он не простит.
Он вернулся через минуту. В руках – та самая тетрадь. Серая обложка, клетка внутри. Потрёпанная ещё сильнее – год записей.
Сел рядом. Открыл на последней странице.
– Читай.
Я взяла тетрадь. Руки дрожали. Пальцы – ледяные, как всегда.
Дата – сегодняшняя.
«Год. Триста шестьдесят пять дней. Каждый из них я решал – остаться или уйти. Простить или нет. Доверять или нет. И каждый раз – её. Если она когда-нибудь найдёт эту тетрадь – пусть знает: я оставался с ней каждый день. И остаюсь снова. Сегодня просто люблю. Без "но". Без "несмотря на". Без "вопреки". Просто люблю. Как в первый год. Как всегда».
Я не могла говорить. Горло перехватило.
– Гриша…
– Я знал, что ты читаешь, – сказал он. Голос ровный. Без пауз между словами. Без злости. – С апреля.
Я вскинула глаза.
– Что?
– Ты всегда кладёшь книги корешком влево. Я ставлю вправо. А после уборки – справочник стоял влево. Я заметил. И понял.
– Почему ты не сказал?
Он пожал плечами.
– Потому что ты не врала мне об этом. Ты просто… молчала. Читала и молчала. Я подумал – может, ей нужно это видеть. Понимать, что происходит. Может, так ей легче. – Он помолчал. – А потом – вот. Ты сама сказала. Как тогда, год назад. Могла бы молчать. Но не стала.
Он взял мои руки. Холодные, как всегда. Ледяные пальцы в его тёплых ладонях.
– Вер, я не знаю, как простить правильно. Не знаю, есть ли такой способ. Книг не читал, к психологу не ходил. Просто… считал. Дни. Проценты. Срывы. Так мне было понятнее.
Он накрыл мои пальцы своими. Дышал на них, грел – как делал раньше, когда мы гуляли зимой и я мёрзла.
– Но я знаю одно – я хочу быть с тобой. Каждый день. Даже когда тяжело. Именно тогда – сильнее всего.
Слёзы текли по щекам. Я их не вытирала.
– Я не заслуживаю этого.
– Может, и нет, – он улыбнулся. Впервые за год – без тени в глазах. Без настороженности. Просто улыбка. – Но я всё равно остаюсь. Снова.
Он прижал мои ладони к своим губам. Тёплое дыхание на коже. Мои пальцы – впервые за долгое время – начали согреваться.
Снег всё падал. Тополя за окном стояли белые. В квартире было тепло.
Он оставался со мной триста шестьдесят пять раз.
Теперь моя очередь.
Один.
Рекомендуем к прочтению: