- Алло...
- Мама умирает.
Тишину воскресного утра разорвал телефонный звонок. Не мелодия, а резкий, настойчивый трезвон, какой бывает только у незнакомых номеров. Настя, разливая кофе по кружкам для себя и мамы, вздрогнула. За три года относительного покоя такие звонки стали ассоциироваться с бедой.
— Алло? — сказала она осторожно.
В трубке послышался женский голос, срывающийся от волнения, с характерным «дворовым» акцентом:
— Это… это к Максиму жена? Бывшая?
Лёд пробежал по спине. Никто не называл её так уже давно.
— Кто вы?
— Я соседка ваша, снизу! По Лике! Из квартиры 35! — голос закричал почти в истерике. — Беда у нас! С Ликой плохо, скорую ждём, а девочка одна, ревёт! Дверь открыта, я зашла… Максима не дозвониться! В записной у Лики ваш номер старый записан, я… я не знаю, что делать!
Слово «девочка» ударило по сознанию, как молот. Алиса. Маленькая, с грустными глазами, с мороженым в кафе.
— Какая «плохо»? — автоматически спросила Настя, голосом врача.
— Без сознания! Бледная, как полотно, дышит еле-еле! И кровь… из носа кровь! — женщина всхлипнула. — Девочка говорит, мама с утра жаловалась, что голова раскалывается, и упала…
Кровь. Головная боль. Потеря сознания. Молнией в мозгу пронеслись диагнозы: геморрагический инсульт, разрыв аневризмы, острое состояние на фоне…
— Вы вызвали «скорую»? Конкретно что сказали?
— Вызвала! Сказала, женщина без сознания, кровь! Ждите, говорят, 15 минут! А я боюсь! Девочка маленькая, на меня смотрит… Лика вроде и шепчет что-то, ваше имя…
Настя закрыла глаза. Весь мир сузился до точки. Три года терапии, восстановления, выстроенного спокойствия — и вот он, призрак прошлого, врывается снова. Её первая мысль была жесткой и ясной: «Не моя проблема. Его проблема. Пусть разбирается».
Но тут из комнаты вышла Соня, в пижаме с котиками, потягиваясь.
— Мама, кто звонит?
И в памяти чётко, как наяву, встало другое лицо. Алиса. Такая же маленькая. Оставшаяся одна с бедой. Не виноватая ни в чём.
Голос в трубке продолжал: — Доктор, я вас умоляю! Вы же врач! Может, по телефону скажете, что делать, пока скорая…
Инстинкт оказался сильнее обиды. Сильнее боли. Сильнее всего.
— Адрес, — отрезала Настя. — Вишнёвая, 22, я помню. Я еду. Не трогайте её, положите на бок, чтобы не захлебнулась. Засеките время. И будьте с девочкой. Говорите с ней.
Она сбросила трубку. Руки дрожали, но движения были точными.
— Мама, — она повернулась к Валентине Петровне, которая уже стояла в дверях кухни с лицом, полным тревоги. — Там та женщина… Лика. Ей очень плохо. Я должна поехать.
— Настя, ты с ума сошла? — вырвалось у матери. — После всего, что они тебе сделали?
— Там ребёнок, один, — просто сказала Настя, уже натягивая куртку. — А я врач. И там может умирать человек, мама. Даже если это она.
Она посмотрела на Соню.
— Солнышко, я ненадолго. У тёти Лики заболела голова. Бабушка с тобой.
Соня, не понимая, но чувствуя напряжение, кивнула.
Дорога заняла вечность. Каждый красный свет был пыткой. В голове стучало: «Зачем? Зачем ты это делаешь?» Но ответ уже был в её действиях. Она не ехала спасать Лику. Она ехала потому, что не смогла бы потом смотреть в зеркало, зная, что могла помочь и не поехала. Это был долг. Не перед ними. Перед собой.
Дверь в квартиру 35 была распахнута. В прихожей, на полу, сидела пожилая женщина в домашнем халате — та самая соседка. Рядом с ней, прижавшись к стене, стояла Алиса. Девочка была бледнее снега, в огромных, полных ужаса глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она замерла, как птичка перед змеёй. Увидев Настю, она не узнала её сразу, потом глазёнки расширились.
Настя кивнула соседке и, не теряя ни секунды, прошла в гостиную. Лика лежала на ковре возле дивана. Без сознания. Бледно-синюшная. Из носа сочилась алая, не свернувшаяся кровь — плохой знак. Настя присела на корточки, нащупала пульс на шее — нитевидный, частый. Дыхание поверхностное, хриплое. Она приоткрыла веко: один зрачок был шире другого. Геморрагия. Скорее всего, обширная.
— «Скорую» вызывали в 10:08, — прошептала соседка, появившись в дверях. — Уже 12 минут.
— Хорошо, — Настя не отрывалась от Лики. — Алиса, — мягко позвала она, не оборачиваясь. — Подойди ко мне. Только не бойся.
Тихие шаги. Девочка возникла в поле зрения, замирая в двух метрах.
— Алиса, маме очень плохо. Но сейчас приедут другие доктора, как тогда, помнишь? Они заберут её и будут лечить. Ты молодец, что позвала тётю. Ты всё правильно сделала.
Ребёнок кивнул, губы задрожали.
— Мама… она умрёт? — шёпотом выдавила она.
Вопрос, от которого сжимается сердце даже у бывалого врача.
— Доктора сделают всё, что могут, — честно ответила Настя. — А сейчас ты должна быть сильной. Для мамы.
Внизу завыла сирена. Скорая. Настя вздохнула с облегчением. Через минуту в квартиру ворвались фельдшер и врач. Увидев Настю, молодой врач удивился:
— Настасья Андреевна? Вы здесь?
— Пациентка — знакомая, — коротко объяснила Настя, отходя в сторону, давая им место. Быстро перечислила симптомы, время. — Подозрение на геморрагический инсульт. Зрачки анизокория. Носовое кровотечение.
Пока медики работали, готовя Лику к транспортировке, Настя отвела Алису в сторону.
— Собирай самые необходимые вещи. Пижамку, одежду на смену, зубную щётку, самую любимую игрушку. Быстро.
Девочка послушно кивнула и побежала в свою розовую комнату. Соседка шептала:
— Спасибо вам, доктор… я бы не справилась…
— Где Максим? — тихо спросила Настя.
— Не знаю… Лика вчера говорила, он в отъезде, в Питер улетел на неделю. Телефон не берёт…
В этот момент в дверь буквально влетел Максим. Он был в дорогом пальто, с чемоданом на колёсиках. Лицо его выражало не беспокойство, а раздражение.
— Что здесь происходит? — он увидел медиков, носилки, и его взгляд упал на Настю. В его глазах вспыхнул сначала шок, потом гнев. — Ты? Что *ты* здесь делаешь?
Его тон, полный агрессии и неприятия, обжёг, как кипяток, все старые раны. Но Настя была не та.
— Делаю твою работу, — холодно бросила она. — Твоей сожительнице плохо. Ребёнок один. Телефон твой недоступен.
— У меня был перелёт! — огрызнулся он, но в его глазах промелькнула вина. Он подошёл к врачу. — Что с ней?
— Тяжёлое состояние, везём в реанимацию НИИ неврологии, — отчеканил врач. — Вы кто?
— Я… я её гражданский муж.
— Едете с нами? Оформлять.
Максим метнул взгляд на чемодан, на Алису, которая вышла с крошечным рюкзачком, потом снова на Настю. В его взгляде читалась паника человека, который ненавидит непредвиденные обстоятельства.
— Я… мне нужно вещи в отель отвезти, делегация ждёт… — он запнулся. — Настя, ты можешь… с Алисой? На пару часов? Я в больницу, оформлю всё, потом заберу.
Это было настолько чудовищно, так в духе его натуры, что Настя даже не удивилась. Он видел в трагедии лишь помеху своим планам.
— Максим, это твоя дочь, — сказала она, подчёркивая каждое слово.
— Я знаю! Но я не могу с ребёнком в реанимацию таскаться! У тебя же мать есть, опыт! Пару часов!
Алиса смотрела на отца, и в её глазах что-то угасло. Она прижалась к ноге Насти, ища защиты не у папы, а у чужой тёти, которая была здесь, когда было страшно.
Лику унесли. В квартире воцарилась гробовая тишина. Соседка, перекрестившись, ушла к себе. Остались они трое: Максим, Настя и маленькая Алиса, держащая её за полу куртки.
— Хорошо, — тихо сказала Настя. Не ему. Себе. И Алисе. — Я возьму её к себе. До вечера. Ты к 8 часам разбираешься со всеми вопросами и забираешь её. Понял? Это не моя обязанность. Это твоя.
— Понял, понял, спасибо, — закивал он, уже хватая чемодан, торопясь уйти от проблем. — Я позвоню!
Он выбежал, не обняв дочь, не сказав ей ни слова. Дверь захлопнулась.
Настя опустилась на корточки перед Алисой. Девочка смотрела на неё, и слёзы, наконец, покатились по её щекам.
— Он всегда так, — прошептала она. — Когда мама болела раньше… он уезжал.
Слово «болела» зацепило Настю.
— Мама давно болеет?
Алиса кивнула.
— У неё плохая кровь. Она часто устаёт. И пьёт горькие таблетки. И лежит.
Кусочки пазла стали складываться. Слабость, кровотечение… Возможно, онкология крови. Лейкоз. Лимфома. Что-то хроническое, что обострилось.
— Поехали, Алиса, — сказала Настя, беря её за руку. Рука была ледяной и совсем крошечной. — К моей дочке. К Соне. Вы познакомитесь
Дорога домой была безмолвной. Алиса прижалась к окну и смотрела на улицу, не плача, просто отрешённо. Настя вела машину, и в голове крутился один вопрос: «Что я творю?»
Дома её ждал ледяной приём. Валентина Петровна, узнав, что Настя везёт «ту самую девочку», была в ярости.
— Ты окончательно рехнулась! — шипела она на кухне, пока Алиса робко стояла в прихожей. — Это же дитя того… и этой! Ты что, забыла, как они тебе жизнь сломали?
— Мама, там ребёнок шести лет остался один с умирающей матерью! — Настя пыталась говорить тихо, но голос дрожал. — Максим сбежал, как всегда! Что мне было делать? Бросить её там?
— Отдать в опеку! Вызвать соцработника! Что угодно! Но не тащить сюда, к Соне! Ты думала о своей дочери?
В этот момент из комнаты вышла Соня. Увидев Алису, она замерла. Две девочки уставились друг на друга. Соня — с любопытством и лёгкой враждебностью. Алиса — со страхом и желанием провалиться сквозь землю.
— Это кто? — спросила Соня.
— Это Алиса, — сказала Настя, подходя и кладя руку на плечо дочери. — Её мама очень сильно заболела, и папа не может сейчас о ней позаботиться. Она поживёт у нас сегодня.
— У неё папа — мой папа? — прямо спросила Соня, глядя на Настю. Детская проницательность была пугающей.
Настя глубоко вздохнула.
— Да, Соня. Но сейчас важно, что Алисе негде ночевать. И мы можем ей помочь. Ты же умная и добрая девочка.
Соня нахмурилась, но кивнула. Она подошла к Алисе.
— Хочешь, покажу мою комнату?
Алиса молча кивнула. Они ушли, и Настя почувствовала, как мама смотрит на неё взглядом, полным боли и непонимания.
Первые часы были адом. Алиса молчала. Она сидела на краешке стула в Сониной комнате, пока та демонстрировала игрушки. Не притрагивалась к еде. Когда Настя попыталась дать ей стакан сока, девочка отшатнулась, как от удара.
— Она боится тебя, — констатировала Соня, пожимая плечами. — Или всех.
Вечером Максим не приехал. Не позвонил. Настя набрала его номер десять раз — абонент недоступен. В девять вечера она не выдержала и позвонила в приёмное отделение НИИ неврологии. Узнала, что Лика Морозова доставлена, находится в реанимации, состояние крайне тяжёлое, прогноз неопределённый. Её «гражданский муж» оформил документы и ушёл, сказав, что вернётся утром.
Предательство. Чистое, беспримесное. Он снова сбежал. Оставил больную женщину и ребёнка.
Ночь стала кошмаром. Алису уложили на раскладушку в Сониной комнате. В два часа ночи Настю разбудил тихий, сдавленный плач. Она встала и заглянула в комнату. Алиса сидела на кровати, обхватив колени, и тряслась. Соня спала.
— Алиса, что случилось? — тихо спросила Настя, подходя.
— Мама… — всхлипнула девочка. — Мне приснилось, что она ушла и не вернулась. И папа тоже. И я одна в большой тёмной квартире.
Настя села на край кровати. Не решаясь обнять, просто положила руку на её холодные пальцы.
— Ты не одна. Я здесь. И Соня здесь. И бабушка. Мы все тут.
— Почему вы… добрые ко мне? — спросила Алиса, поднимая заплаканное лицо. — Мама говорила… что вы нас ненавидите. Из-за папы.
Слова были как нож. Прямые и детские.
— Я… я не ненавижу тебя, Алиса, — честно сказала Настя. — Ты ни в чём не виновата. Взрослые иногда поступают очень плохо и причиняют друг другу боль. Но дети за это не отвечают.
— Папа поступил плохо? С вами?
— Да. Очень плохо. Но это между мной и им. Не между мной и тобой. Поняла?
Девочка смотрела на неё, будто пытаясь разгадать сложную головоломку, потом медленно кивнула и прилёг снова. Настя осталась сидеть рядом, пока её дыхание не стало ровным.
Утром Максим наконец позвонил. Голос был невыспавшимся, раздражённым.
— Настя, слушай, тут дела… Лика без сознания, врачи говорят, шансов почти нет. Опухоль в голове, метастазы, оказывается, у неё был рак крови, она скрывала… В общем, я не могу забрать Алису. У меня срочные переговоры по проекту, он на грани срыва. Ты не представляешь, какое на меня давление…
Настя слушала, и внутри всё закипало. Но кипение было холодным, беззвучным.
— То есть, твоя дочь тебе сейчас не нужна.
— Не нужна? Конечно, нужна! Но ситуация! Ты должна понять!
— Я поняла, — перебила она. — Ты снова выбираешь работу. И себя. Хорошо. Что будем делать с Алисой?
— Может, ты… ещё на денёк? Я договорюсь с кем-нибудь… Может, у Лики есть подруга…
— Максим, — её голос стал стальным. — Ты предлагаешь мне отдать твоего ребёнка какой-то «подруге», пока его мать умирает в реанимации? Ты в своём уме?
— Что ты от меня хочешь?! — взорвался он. — Я не могу всё бросить! У меня обязательства!
— Обязательства есть и перед дочерью! — крикнула она в трубку, не сдерживаясь больше. — Она здесь, она в шоке, она не ест и не говорит! И ты думаешь о переговорах!
Наступила пауза.
— Хорошо, — сдавленно сказал он. — Я заплачу. Сколько хочешь, чтобы она пожила у тебя, пока… пока всё не уладится.
Это было последней каплей. Он предлагал ей *деньги* за то, чтобы она взяла на себя его отцовский долг.
— Забери свои деньги, — прошипела она. — Алиса остаётся здесь. Не потому что ты платишь. А потому что её некому защитить, кроме меня. Но запомни, Максим: это не навсегда. Как только Лике станет лучше или… или случится иное, ты забираешь её и решаешь всё сам. Я не твой бесплатный приют.
Она положила трубку. Руки тряслись. Она вышла на балкон, вдохнула холодный воздух. Внизу шумел город, жил своей жизнью. А в её квартире теперь жила маленькая девочка — живое напоминание о самом страшном предательстве в её жизни. И эта девочка нуждалась в защите от собственного отца
Неделя превратилась в странный, болезненный ритуал. Алиса жила у них. Максим звонил раз в день, коротко, формально спрашивая «как дела», и тут же переключаясь на свои проблемы. Он приезжал один раз, привёз огромную плюшевую собаку. Алиса взяла подарок молча, без радости. Он пробыл пятнадцать минут и уехал «на срочную встречу».
Лика не приходила в себя. Диагноз подтвердился: острый лейкоз, осложнённый кровоизлиянием в мозг на фоне тромбоцитопении. Прогнозы становились всё мрачнее. Врачи разводили руками — слишком поздно, слишком агрессивно.
А в квартире Насти шла тихая война и медленное оттаивание.
Валентина Петровна, хоть и ворчала, потихоньку начала заботиться об Алисе: кормила её отдельно приготовленной кашей («Ребёнок тощий, как щепка»), гладила её скромные вещички. Она не могла оставаться равнодушной к явному детскому горю.
Соня перешла от враждебности к настороженному любопытству. Она видела, что Алиса не враг, а какая-то очень грустная девочка, которая боится всего на свете. Она стала делиться с ней игрушками, показывать мультики. Алиса реагировала медленно, но начала откликаться.
Однажды вечером, когда мама с Соней смотрели фильм, Настя зашла в детскую. Алиса сидела на ковре и рассматривала книжку Сони про динозавров.
— Хочешь, я расскажу про них? — тихо спросила Настя.
Девочка кивнула. Настя села рядом и начала рассказывать про тираннозавров и трицератопсов. Потом Алиса неожиданно спросила:
— А мой папа… он как динозавр?
Вопрос был настолько неожиданным и точным, что Настя задохнулась.
— Почему ты так думаешь?
— Он большой. И громкий. И когда сердится, всем страшно. И… он как будто из другого времени. Когда мама плакала, он говорил: «Хватит ныть, в наше время не так жили». Он не понимает, что маме больно.
Горечь подступила к горлу. Да, он был динозавром. Вымершим видом — эгоистом, неспособным на эмпатию.
— Некоторые люди, Алиса, не умеют быть мягкими. Они думают, что сила — в том, чтобы быть жёстким. Но это неправда. Настоящая сила — в том, чтобы быть добрым, даже когда трудно.
— Вы сильная? — спросила девочка, глядя на неё своими огромными глазами.
Настя задумалась.
— Я стараюсь. Иногда получается. Иногда нет. Но я учусь.
— Мама тоже старалась быть сильной, — прошептала Алиса. — Но у неё не получалось. Она плакала, когда думала, что я сплю. Говорила: «Прости, что такой папа достался, прости, что я такая слабая…»
Настя сжала кулаки. Она представила эту сцену: молчаливые слёзы в темноте, попытки скрыть болезнь, страх перед будущим. И полное одиночество. Лика, какая бы она ни была, оказалась в ловушке, которую отчасти создала сама, но из которой не было выхода. И она любила свою дочь. Это было ясно.
В ту ночь Настя не спала. Она анализировала всё. Свою ненависть, которая прошла, оставив после себя усталое равнодушие к Максиму. Свою боль, которая всё ещё ноет, как старая рана в непогоду. И этого ребёнка. Невинного заложника взрослых игр. Она не могла ненавидеть Алису. Но могла ли она её полюбить? Принять? Стать для неё… чем-то?
Ответ пришёл утром в виде звонка из больницы. Дежурный врач сообщил, что состояние Лики Морозовой резко ухудшилось. Отёк мозга. Они просят родственников приехать. Настя позвонила Максиму. Он не брал трубку. Она позвонила ещё раз, отправила смс: «Лика умирает. Срочно в НИИ неврологии».
Через час он перезвонил, голос был паническим:
— Я не могу! У меня подписание контракта, я за городом! Настя, ты должна поехать! Ты же врач, ты поймёшь, что там говорят!
— Максим, это твоя… — начала она, но остановилась. Нет, это не его. Ни Лика, ни Алиса никогда по-настоящему не были «его». Они были его проектами, временным увлечением, обузой. — Хорошо. Я еду.
Она оставила девочек с мамой и поехала в больницу. Врач-реаниматолог, усталая женщина лет пятидесяти, подтвердила худшее: шансов нет. Смерть мозга. Они поддерживают жизнь аппаратами, но это вопрос часов.
— А ребёнок у неё есть? — спросила врач.
— Да. Девочка, шесть лет.
— Отец ребёнка здесь?
— Нет. Он… не может.
Врачиха кивнула с пониманием, видавшим всякое.
— Тогда вам нужно решать вопрос об отключении. И… о ребёнке. У неё есть другие родственники?
Настя молча покачала головой. Она знала от Алисы, что у Лики никого не было — родители давно умерли, брата-сестры нет.
— Отец ребёнка — её единственный родственник, — сказала Настя. — Но он… не готов взять ответственность.
— Тогда опека, детский дом, — констатировала врач без эмоций. — Жестоко, но такова реальность.
Настя зашла в бокс реанимации. Лика лежала, опутанная трубками и проводами, маленькая и беззащитная. Ни тени той красивой, испуганной женщины, что открыла ей дверь три года назад. Только тихая машина для дыхания. Настя не чувствовала ни ненависти, ни триумфа. Только бесконечную, вселенскую жалость. Жалость к женщине, которая любила не того человека. Жалость к ребёнку, который остался один.
Она вышла из больницы и села в машину. Долго сидела, глядя перед собой. Потом набрала номер Галины Сергеевны, своего адвоката.
— Галина Сергеевна, это Настя. Мне нужен совет. Не по моему делу. По другому… По ребёнку.
Она всё рассказала. Адвокат выслушала молча.
— Юридически, — сказала она, — у вас нет никаких прав на этого ребёнка. Отец жив и дееспособен. Если он откажется, ребёнок попадёт в систему опеки. Чтобы стать опекуном, вам нужно согласие отца и положительное заключение органов опеки. Учитывая вашу историю с ним… это почти нереально. Он может использовать это против вас, чтобы давить на вас в вопросах с Соней.
— А если он сам откажется? Письменно?
— Тогда вы можете подать заявление как постороннее лицо, готовое взять ребёнка под опеку. Но приоритет всегда у кровных родственников, даже дальних. Их поиском займётся опека.
— Его нет, — тихо сказала Настя. — Никого.
— Тогда… у вас есть шанс. Но это долгая, нервная процедура. И вы уверены, что хотите этого? Взвалить на себя ещё одного ребёнка? Чужого? Дочь женщины, которая…
— Которая тоже была его жертвой, — закончила за неё Настя. — Да. Я не уверена. Но я не могу позволить, чтобы она попала в приют. Просто не могу. Это будет… это будет как если бы я сама её туда отправила.
Она положила трубку и поехала домой. Решение зрело где-то в глубине, пугающее и неотвратимое, как судьба.
Дома её ждала тихая сцена. Алиса сидела на диване, прижавшись к Валентине Петровне. Бабушка гладила её по голове, а сама смотрела в окно с таким выражением, будто сдалась. Соня играла рядом на полу, но поглядывала на них.
— Ну что? — спросила мама, увидев Настю.
Настя покачала головой.
— Плохо. Очень плохо.
Она подошла к Алисе. Девочка подняла на неё глаза — глаза, в которых уже была какая-то детская, не по годам, понимающая тень.
— Алиса, — начала Настя, садясь рядом. — Врачи сделали всё, что могли. Но мама… мама не может больше бороться. Она очень устала. И скоро… скоро она уснёт навсегда. Ты понимаешь, что это значит?
Алиса медленно кивнула. Слёзы навернулись на её ресницы, но не потекли.
— Она больше не будет болеть?
— Не будет.
— И… она будет с ангелами? Как в книжке?
— Да, — прошептала Настя, чувствуя, как у самой сжимается горло. — Она будет с ангелами. И будет смотреть на тебя оттуда. Всегда.
Тогда Алиса разрыдалась. Тихо, беззвучно, но всё её маленькое тело сотрясали рыдания. Она уткнулась в плечо Насте, и та, не думая, обняла её. Прижала к себе. Этот чужой, маленький комочек горя стал вдруг своим, бесконечно родным в своём страдании.
Валентина Петровна встала и вышла, утирая глаза. Соня подошла и молча присела рядом, положив руку на спину Алисы.
В этот момент Настя поняла. Она уже не могла отступить. Путь назад был отрезан. Не законом, не мнением окружающих, а её собственным сердцем, которое, вопреки всем обидам, осталось способным на сострадание
Лика умерла на следующий день. Настя оформила все документы, Максим подписывал их заочно, через курьера. Он так и не приехал на похороны. Прислал денег «на всё необходимое» и написал Насте: «Спасибо, что взяла на себя это. Я не смог бы.»
Это «не смог бы» стало его эпитафией для всех: для Насти, для Лики, и, как выяснилось, для Алисы.
Через неделю после похорон Настя вызвала его на разговор. Не в кафе, а у себя дома, в присутствии адвоката Галины Сергеевны. Он пришёл, нервный, озираясь.
— Я не могу взять Алису, — сказала Настя прямо, без предисловий. — Но я не могу и отдать её в детдом. Есть вариант опеки. Моей. Если ты дашь на это согласие.
Максим уставился на неё, как на сумасшедшую.
— Ты… хочешь усыновить мою дочь?
— Не усыновить. Оформить временную опеку. Чтобы она жила здесь, ходила в школу с Соней, имела нормальное детство. Ты остаёшься отцом, платишь алименты, имеешь право видеться. Но ответственность за её быт, здоровье, воспитание — на мне.
— Зачем тебе это? — спросил он с неподдельным изумлением. — Месть какая-то? Забрать у меня ещё и её?
Галина Сергеевна кашлянула:
— Гражданин Комаров, с юридической точки зрения, вы можете отказаться от родительских прав. Тогда ребёнок перейдёт под полную опеку государства. Гражданка Воронова (Настя) в этом случае может стать кандидатом в опекуны, но гарантий нет.
— Отказаться? — переспросил Максим, и в его глазах мелькнуло… облегчение? — То есть, я не буду больше платить алименты?
— На этого ребёнка — нет, — холодно подтвердила адвокат.
— И меня не будут дергать по поводу школ, болезней и всего такого?
— Формально — нет.
Он задумался. Настя смотрела на него, и последние крохи каких-либо чувств к этому человеку испарились. Он видел в своей дочери не ребёнка, а обузу и финансовые обязательства.
— А если она… — он кивнул на Настю, — станет опекуном, я смогу её видеть?
— По согласованию с опекуном, — сказала Настя. — Если это будет в интересах ребёнка.
— Я… я согласен, — быстро сказал Максим. — На отказ. И на её опеку. Только чтобы всё было оформлено чисто.
Он подписал предварительные бумаги, которые заготовила Галина Сергеевна, и почти сбежал, как будто сбросил тяжкий груз. Настя сидела за столом, глядя на его подпись, и чувствовала не гнев, а глубочайшее презрение и… жалость. Он был духовным калекой. И ему самому с этим жить.
Дальше были месяцы бумажной волокиты. Проверки органов опеки, обследование жилищных условий, собеседования с психологами. История Насти и Максима всплывала, вызывая недоумение и вопросы. Но характеристика с работы, заключения психологов о Соне (которая демонстрировала стабильность), поддержка участкового педиатра и, главное, желание самой Алисы, выраженное в присутствии детского психолога («Я хочу жить с тётей Настей и Соней»), — всё это сыграло свою роль.
Алиса продолжала жить у них. Она стала немного больше говорить, иногда даже улыбаться. Она и Соня находили какой-то странный баланс: не сёстры, но и не просто соседки по комнате. Соня, с детской непосредственностью, взяла над Алисой шефство: защищала её в саду (они ходили в одну группу), учила своим играм. Появилась ревность, конечно, ссоры из-за игрушек. Но было и другое: однажды Настя застала их спящими в одной кровати, обнявшись, после того как Алисе приснился кошмар.
Валентина Петровна сдалась окончательно. Она ворчала, но вязала Алисе шапочку, как и Соне, готовила её любимые сырники, которые та случайно обмолвилась, что любила. Бабушка не могла не заботиться.
Наконец, пришло решение суда. Максим Комаров был лишён родительских прав в отношении Алисы Морозовой по его собственному заявлению. Анастасии Вороновой была оформлена опека над несовершеннолетней Морозовой Алисой до её совершеннолетия.
В день, когда документы вступили в силу, Настя собрала всех дома: маму, Соню, Алису. Она поставила на стол торт — не праздничный, а простой, домашний.
— У меня есть новость, — сказала она. — Теперь всё официально. Алиса будет жить с нами. Долго. Пока не вырастет.
Она посмотрела на девочку.
— Алиса, ты теперь часть нашей семьи. Не вместо кого-то. Просто — часть. У тебя есть я, есть бабушка Валя, есть Соня. Мы не идеальные. Мы будем ссориться, уставать, иногда злиться. Но мы всегда будем рядом. И мы никогда тебя не бросим. Обещаю.
Алиса смотрела на неё, и в её глазах было столько надежды и страха, что сердце сжалось.
— Я могу… называть вас тётей Настей? — тихо спросила она.
— Можешь. А можешь просто Настя. Как тебе удобно.
— А… мамой? — выдохнула Соня, смотря на неё вопросительно.
Настя замерла. Она посмотрела на Алису. Та затаила дыхание.
— Ты можешь называть меня так, если захочешь, — очень мягко сказала Настя. — Когда-нибудь. Если почувствуешь, что это правильно. Не сейчас. Не обязательно. Просто знай, что у тебя есть дом. И люди, которые тебя любят. Уже любят.
Алиса кивнула, и по её лицу покатились слёзы. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы облегчения. Она встала, подошла к Насте и обняла её, прижавшись щекой к её плечу. Потом обняла Валентину Петровну. Потом — Соню. Соня, после секундного замешательства, обняла её в ответ.
Валентина Петровна смахнула слезу и начала резать торт.
— Ну вот, теперь нас на одну девчонку больше. Шуму прибавится.
Эпилог. Два года спустя
Первый школьный звонок. Суета, банты, белые рубашки. Настя стоит с мамой на линейке, среди сотен других родителей. Перед ними — их первоклассницы. Две. Соня и Алиса. Они стоят рядом, держась за руки. Не за руки Насти, а друг за друга. У Сони — тёмные волосы в двух хвостиках, у Алисы — светлые, аккуратно заплетённые в косички (бабушка Валя старалась).
Учительница вызывает их имена: «Воронова София! Морозова Алиса!» Они выходят из строя, получают цветы. Алиса оглядывается, ищет глазами Настю. Находит. И улыбается. Не робкой улыбкой испуганной девочки, а широкой, светлой, уверенной улыбкой ребёнка, который знает, что его любят и ждут.
Настя ловит её взгляд и улыбается в ответ. Она чувствует, как по щеке скатывается слеза. Не горькая. Даже не сладкая. Просто… живая. Слеза от переполняющего чувства, для которого нет одного слова. Это и гордость, и облегчение, и боль за всё пройденное, и тихая радость за этот хрупкий, выстраданный мир, который она построила из осколков.
Она обнимает маму за плечи. Та прижимается к ней.
— Выстроила, дочка, — тихо говорит Валентина Петровна. — Выстроила свою крепость. Из чего пришлось.
— Не я одна, мама. Мы.
Звенит звонок. Девочки, взволнованные и счастливые, бегут к ним. Алиса первая подлетает и обнимает Настю.
— Мы первоклашки! — кричит Соня.
— Мы! — вторит ей Алиса, и в её глазах нет и тени той прошлой, чужой грусти.
Настя смотрит на них, на эти два доверчивых, родных лица, и понимает, что самое страшное и самое прекрасное в жизни — это способность сердца не очерстветь. Способность после самой глубокой раны найти в себе силы не просто зажить, а дать приют другому раненому сердцу. И в этом невероятном, трудном, ежедневном выборе — любить, несмотря ни на что — и есть та самая победа. Женская. Человеческая. Полная.
Она берёт за руки своих двух девчонок, и они идут домой. В их общий, шумный, неидеальный, но бесконечно любимый дом
Понравился рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории по ссылке ниже
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить