Жирное пятно от гуляша расползалось по бежевой итальянской скатерти, как географическая карта позора. Вера Павловна замерла с ложкой в руке, чувствуя, как к шее подступает душная волна жара. Она всего лишь хотела положить добавку внуку, но артритные пальцы предательски разжались.
— Ну, приехали, — выдохнул Кирилл. Он не кричал, нет. Он просто с брезгливостью отложил вилку, и этот тихий звон металла о фарфор резанул по нервам больнее крика. — Мам, я же просил не трогать. У нас для этого есть здоровые люди.
— Прости, сынок, — Вера Павловна попыталась промокнуть соус салфеткой, размазывая жир еще сильнее. — Руки сегодня совсем не слушаются. Погода…
— Погода, магнитные бури, ретроградный Меркурий, — перебил Кирилл, откидываясь на спинку стула. Он смотрел на мать, как смотрит аудитор на убыточный отчет. — Вечно у тебя оправдания. Вчера разбила вазу в коридоре. Позавчера сбила настройки на котле отопления. Теперь скатерть за двадцать тысяч.
Он сделал глоток вина, не сводя с матери тяжелого взгляда.
— Давай честно, мам. Каково это — чувствовать себя балластом? Ты ведь понимаешь, что ты — бесполезная? Мы тебя кормим, лечим, возим по платным клиникам. А выхлопа — ноль. Ты стала абсолютно бесполезной в этом доме.
Марина замерла с солонкой в руке. В столовой стало так тихо, что слышно было, как гудит холодильник.
Вера Павловна медленно положила испачканную салфетку. Слезы, готовые брызнуть секунду назад, вдруг высохли, испарились. Она посмотрела на свои руки. Узловатые суставы, пигментные пятна, синие ветки вен.
— Бесполезная, говоришь? — переспросила она. Голос звучал ровно, как гул того самого холодильника. — Возможно, Кирилл. Сейчас я не приношу пользы.
Она выпрямилась, преодолевая привычную боль в пояснице.
— Но эти руки, которые сейчас дрожат над твоим столом, были очень полезными в девяностых. Тебе было лет десять. Отец ушел к той крашеной секретарше, оставив нам только долги за квартиру. Помнишь, откуда у тебя появились первые фирменные кроссовки, когда класс ходил в китайских кедах?
Кирилл нахмурился, желая прекратить неудобный разговор, но мать не дала вставить слова.
— Я тогда работала инженером, но зарплату выдавали кастрюлями. И эти самые «бесполезные» руки по ночам мыли подъезды в трех девятиэтажках. Хлорка разъедала кожу до мяса, крем не помогал. А по выходным я стояла на рынке. Торговала турецкими пуховиками. Я не чувствовала ног, но знала: если уйду греться, ты останешься без репетитора.
— Мам, хватит давить на жалость… — поморщился Кирилл.
— Нет, я договорю. Ты ведь про эффективность заговорил. Я была чертовски эффективна, когда ты на третьем курсе разбил чужую машину. Я продала дачу. Нашу любимую дачу с яблонями. Я соврала тебе, сказала, что домик сгорел от проводки. А деньги пошли на то, чтобы тебя не отчислили и не посадили.
Марина медленно опустилась на стул. Она этого не знала.
— Ты вырос, сын. Стал сильным, жестким, успешным. Ты построил этот дом. И это прекрасно. Но фундамент твоего успеха замешан на моем здоровье. Я перелила свою жизнь в твою, как кровь при переливании. До последней капли. И если теперь я пустая оболочка, которая только пачкает скатерти, то это потому, что всё ценное теперь внутри тебя.
Вера Павловна встала.
— Родительская мудрость не в том, чтобы ждать благодарности, Кирилл. А в том, чтобы вовремя уйти в тень. Я не бесполезна. Я просто выполнила свой контракт.
Она развернулась и пошла в прихожую. Шарканье тапочек звучало как приговор этому роскошному ужину.
— Вера Павловна, десерт же… — растерянно пробормотала Марина.
— Спасибо, я сыта. Поеду к себе. Там у меня скатерть клеенчатая, протер тряпкой — и чисто. И пользы от меня там больше — хоть цветы полью.
Кирилл сидел, глядя на пятно. Оно напоминало кляксу в школьной тетради, за которую ставили «неуд». В нос вдруг ударил фантомный запах того рынка — смесь дешевых чебуреков, выхлопных газов и мокрого снега. Он вспомнил, как прибегал туда к матери после уроков. Она, синяя от холода, совала ему в руки горячий чай из термоса, а сама говорила, что не хочет пить.
Стыд был не горячим, а ледяным. Он сковал грудь, мешая вдохнуть. Кирилл вдруг увидел себя со стороны: напыщенный индюк в брендовой рубашке, который пинает единственного человека, прикрывавшего его спину тридцать лет.
Щелкнул замок входной двери.
Кирилл вскочил, опрокинув стул.
— Пап? — испуганно пискнул Пашка.
Но Кирилл уже вылетел в коридор. Лифт гудел где-то наверху. Он рванул по лестнице, перепрыгивая через ступени, в одних носках.
Вера Павловна спускалась медленно, вцепившись в перила. Каждый шаг давался ей с трудом.
— Мама!
Она остановилась на пролете, но не обернулась. Плечи под старым пальто мелко вздрагивали.
Кирилл подбежал, развернул её к себе. Глаза у матери были сухие, выцветшие, в них плескалась такая вселенская усталость, что ему захотелось выть.
— Мам, прости, — он схватил её ладони — шершавые, сухие, как пергамент, — и прижался к ним лбом. — Я идиот. Я просто… замотался. Прости. Ты не бесполезна. Ты — мой корень. Если бы не ты, я бы засох давно.
Он почувствовал, как её рука неуверенно легла ему на затылок, погладила жесткие волосы. Как в детстве.
— Пойдем домой, сынок? — тихо спросила она.
— Домой, мам. Конечно. Скатерть эту… выкинем к черту. Купим новую. Клеенчатую.
Кирилл обнял мать за худые плечи и повел обратно вверх по лестнице. А пятно… Пятно — это всего лишь грязь.