Новый этап нашего архитектурного спецпроекта переносит нас из античной Греции в Римскую империю. На этот раз мы обратим внимание на то, как огромные пространства, монументальные формы и инженерные решения влияют на восприятие, внимание и ощущение собственного места в мире — оставляя пространство для открытий и размышлений.
Суть все та жа: разберем конкретный архитектурный стиль, но в психологическом контексте эпохи. Немного коснемся истории и философии, а затем изучим детали и формы направления.
От полиса к Империи
Древнеримская архитектура возникает в VI век до н. э. — V век н. э. и выглядит как радикальная трансформация античной. Формально Рим многое заимствует у Греции, но на психологическом уровне происходит очень мощный сдвиг. Если греческая архитектура была попыткой зафиксировать порядок мира, то римская становится инструментом управления пространством, временем и массами людей.
Если античную архитектуру можно описать как попытку зафиксировать порядок мира в ясной и завершённой форме, то римская архитектура начинается в тот момент, когда этого оказывается недостаточно. Мир больше не умещается в пределах полиса, не замыкается в обозримом горизонте и не сводится к телесной мере отдельного человека. Пространство начинает расти быстрее, чем способность его созерцать.
Рим, как и полагается самой важной столицы того времени, расширяется, поглощает, соединяет разнородные территории, культуры и формы жизни. Его реальность — это не созерцательный порядок, а движение, движимое экспансией и стремление управлять охваченным, а не просто бездумно наращивать территории и объемы. Архитектура в этих условиях перестаёт быть прежде всего языком устойчивого смысла — она становится инструментом действия. Если греческий храм отвечает на вопрос «как устроен мир», то римское сооружение отвечает на вопрос «как этот мир удержать».
Это принципиально другая культурная ситуация. Полис строился вокруг идеи гражданина как меры и центра. Империя строится вокруг идеи системы, которая должна работать независимо от конкретного человека. Массы людей, огромные расстояния, инфраструктура, армия, администрация — всё это требует не столько гармонии, сколько надёжности, повторяемости и контроля. Архитектура здесь впервые начинает мыслиться как среда, а не как объект. На психологическом уровне этот сдвиг означает изменение самого способа присутствия человека в пространстве. Античная архитектура предполагала дистанцию и созерцание: человек находился перед формой, соотнося себя с ней. Римская архитектура, напротив, всё чаще помещает человека внутрь структур, которые превышают его по масштабу и времени существования.
Историки архитектуры отмечают, что римское строительство впервые смещает фокус с композиции отдельных форм на конструирование протяжённых пространственных систем. Акведуки, дороги, термы, базилики и амфитеатры проектируются не как объекты для созерцания, а как среды, внутри которых человек движется, строит новый мир, подчиняется ритму толпы и включается в общий порядок. В классическом исследовании The Architecture of the Roman Empire, римская архитектура перестаёт быть «архитектурой фасадов» и становится архитектурой внутреннего опыта пространства.
Интересно, что этот феномен рассматривает я ряде работ, которые посвящены столь редкой связи между психологий и архитектурой. Например, широко известная в узких кругах книга Колина Элларда описывает ряд исследований, выводом из которых является тот факт, что протяжённые, повторяющиеся и функционально структурированные пространства вызывают у людей переход от эмоциональной оценки среды к режиму ориентирования и следования заданному маршруту. В таких условиях снижается субъективное чувство автономного контроля, а поведение всё в большей степени определяется внешней структурой среды. То есть архитекторы и строители столь древней эпохи фактически интуитивно подчинили подвластные им пространства этому принципу.
Это открывает возможность попытаться отыскать биологические предикторы этого эффекта. Например, благодаря вот таким исследованиям мы знаем, что мозг по-разному обрабатывает изолированные объекты и пространственные сцены. При восприятии целостных сред активируются специализированные области, включая парагиппокампальную зону, заднюю часть пояснойкоры и гиппокамп — структуры, отвечающие за кодирование границ пространства, его масштаба и навигационной структуры.
В таком режиме внимание перестаёт фиксироваться на отдельных формах и переходит к построению когнитивной карты среды.
Иначе говоря, человек в масштабном пространстве перестаёт воспринимать фрагменты, а больше смотрит на происходящее как на большую, обожженную картину. Он воспринимает не столько архитектурные элементы, сколько возможные траектории движения. Этот эффект экспериментально подтверждён исследованиями пространственного мышления, показывающими, что при ориентации в больших средах активируется режим прогнозирования маршрутов и оценки доступных путей.
С культурологической точки зрения этот сдвиг отражает более широкий переход от мира граждан к миру институтов. Полис предполагал человека как центр политической и символической жизни. Империя формирует пространство, которое должно функционировать независимо от индивидуальных качеств своих обитателей. Римская власть действует не через харизму или сакральный авторитет, а через повседневную воспроизводимость порядка, встроенного в материальную структуру мира.
Особенно ясно это проявляется в римской инфраструктуре, выросшей из логики военных лагерей и экспансии. Типовые планы городов, прямые дороги, мосты и акведуки формировали не просто удобную среду, а каркас имперского контроля. Пространство проектировалось так, чтобы быть управляемым, предсказуемым и воспроизводимым в любой точке огромной территории. Инженерные сети связывали города в единое тело, обеспечивая их жизнеспособность и подчиняя локальные пространства общей системе. В таком мире архитектура перестаёт быть выражением места — она становится инструментом интеграции, власти и непрерывности государства.
После всего этого уже не кажется удивительным, что именно римляне заложили основы современной правовой культуры, разработав систему, ставшую фундаментом для гражданского права большинства европейских стран? Причем сделали это предельно прагматично: выделили право из религиозных норм, разделили его на публичное и частное, а также разработали понятия собственности, обязательств и договорных процедур.
Форма и структура
Теперь рассмотрим конкретные фрагменты древнеримского "стиля". Римляне входят в историю прежде всего как инженеры. Изобретение бетона, развитие арочной системы, цилиндрических и крестовых сводов, а затем и купольных конструкций радикально меняют сами основания архитектурного мышления.
Любопытный пример инженерного гения инженеров Римской Империи: они нашли очень необычный способ, как справиться с холодами зимой. Поскольку топить печь круглосуточно действительно трудно, да и накладно, римляне решили распространять горячий воздух по зданию через пустоты в колоннах. Поскольку горячий воздух всегда поднимается, воздух подавался из печи, которая находилась под домом или сооружением. Затем воздух подниматься через пустоты в здании, нагревая в процессе все здание.
Речь идёт не просто о расширении технических возможностей строительства, а о смене отношения к материи, пространству и форме как таковым. Там, где греческий зодчий работает с телесно соразмерной формой — колонной, балкой, фронтоном — римский архитектор начинает мыслить через нагрузку, пролёт и массу. В общем, подходит становится настолько системным, на сколько позволяли полученные ими знания.
Арка становится ключевым элементом этого сдвига. В отличие от греческой стоечно-балочной системы, основанной на ясной вертикали и прямом переносе веса сверху вниз, арка перераспределяет нагрузку по кривой, уводя её в стороны и далее — в опоры и фундамент.
Устойчивость здесь достигается не визуально очевидным равновесием, а работой системы, скрытой от непосредственного взгляда. Архитектура перестаёт быть «читаемой телом» и начинает требовать доверия к конструкции. Пространство больше не собирается из отдельных элементов — оно удерживается силовыми потоками.
Цилиндрический свод разрушает ордерную логику членения, заменяя композицию из отдельных опор на непрерывную оболочку. Пространство перестаёт читаться как последовательность структурных элементов и начинает переживаться как целостный объём без выраженных границ между несущим и несомым.
Здесь важно уже не соотношение отдельных форм, а непрерывность объёма. Архитектура становится пространственной в строгом смысле слова.
Аркада (ряд повторяющихся арок) и мотив аркатуры радикально меняют само переживание пространства. Если одиночная арка ещё может восприниматься как локальная конструкция, то аркада создаёт эффект бесконечной протяжённости. Повтор одной и той же формы в ритмической последовательности формирует не объект, а единую среду. На мой взгляд сильно напоминающую многоклеточный организм, чья структурная целостность основана на большим числе похожих, но небольших фрагментов.
Еще важно то, что аркада создаёт ощущение серийности и масштабируемости. Ряд арок может быть продолжен практически бесконечно без изменения принципа формы.
Термальные окна (крупные полуциркульные проёмы, часто объединённые в ритмические группы) появляются в римской архитектуре не как декоративное новшество, а как прямое следствие инженерного и социального сдвига. Их возникновение становится возможным только благодаря развитию арочной системы и бетона, позволяющих прорезать массивные стены без утраты устойчивости.
Важно и направление света. Термальные окна, как правило, располагаются высоко, вне уровня взгляда. Свет льётся сверху, не связываясь с конкретным источником, и потому воспринимается как безличный и равномерный.
Наконец, купол — вершина римского пространственного мышления. Он собирает нагрузку в единую замкнутую систему и одновременно формирует целостный, охватывающий объём. Купол не соразмерен человеческому телу — он соразмерен чем-то, что больше напоминает весь мир целиком, стоя под которым человек ощущает себя, одновременно, единимой посреди вечности, а с другой — благоговение от ощущения своей причастности к этому "большому и великому". Если греческий храм утверждает порядок через меру, то римский купол утверждает его через охват. Пространство здесь не организовано вокруг человека, а включает человека в себя.
Купол Пантеона, пример известный практически всем, с одной стороны, это инженерное чудо, демонстрация абсолютного контроля над пространством. С другой — это форма, которая впервые делает человека малой точкой внутри гигантского целого. Окулюс в центре купола связывает пространство с небом. Неплохо подчеркивая амбициозность его строителей.
При этом римляне активно используют ордер — но уже иначе. Ордер больше не является структурной основой здания. Он превращается в декорацию, наложенную на несущую стену. Полуколонны, пилястры, раскрепованные антаблементы создают ощущение порядка там, где реальная логика здания — инженерная. Это важный психологический момент: форма больше не совпадает с конструкцией. Порядок становится репрезентацией, а не сущностью.
Здесь можно вспомнить Жана Бодрийяра и его идеи о симуляции, хотя исторически он говорил о более поздних эпохах... Римская архитектура — один из первых примеров культуры, где визуальный порядок используется для легитимации власти, а не для отражения космической гармонии.
Бессмертное величие
Даже сегодня, оказавшись внутри этих пространств или просто глядя на их силуэты, мы чувствуем масштаб цивилизации, которая их породила. Эта архитектура пережила смену эпох и крах империи, но не утратила силы своего воздействия. Она продолжает говорить с нами через столетия, позволяя на мгновение увидеть мир глазами тех, кто мыслил пространство как инструмент власти, порядка и долговечности.
Неудивительно, что Рим продолжает так настойчиво присутствовать в массовом воображении. Его образ снова и снова возвращается в фильмах, играх, мемах и исторических фантазиях, как-будто сама идея империи оказалась психологически более «живучей», чем идеи полиса, философской школы или мифологического прошлого, присущих, казалось бы, более фундаментальной древнегреческой.
"А теперь скажите: часто ли вы думаете о Римской империи?"