Новый год — новый спецпроект. Ранее в серии текстов я рассуждал о том, как музыка связана с работой нашего мозга и психологией в целом. Теперь пришло время обратиться к другому моему любимому виду искусства — архитектуре.
Архитектура окружает нас постоянно. Она формирует маршруты нашего движения, влияет на ощущение безопасности, власти или уюта и при этом остаётся, пожалуй, самым масштабным и самым прямолинейным способом соприкосновения с эстетикой. Мы фактически живём внутри произведений искусства, проходим мимо них по дороге на работу, назначаем свидания в маленьких кафешках у их основания. И при этом почти никогда не задаёмся вопросом, почему строения выглядит именно так и что стоит за той или иной формой.
Во многом архитектура — это не просто визуальное искусство, а зафиксированное в материале мировоззрение эпохи, её представление о человеке, порядке и границах возможного. В архитектуре можно довольно точно увидеть, как люди воспринимали мир и реальность, каким образом они мыслили и в какую сторону это мышление менялось по мере завершения жизненного цикла той или иной эпохи.
В рамках этого спецпроекта мы будем разбирать архитектурные стили не как набор формальных признаков, а как ответы на фундаментальные вопросы: как человек мыслит мир, как он переживает свою связь со средой, в которой живёт, и где он проводит границу между собой и обществом. И начать этот разговор логично с античности — момента, когда архитектура впервые стала не просто строительством, а осознанным языком формы.
Античность, всегда начинай с античности
Архитектура античности возникает в период VII–I вв. до н. э. — эпоху, которую Карл Ясперс назвал осевым временем. Это момент, когда человек начинает мыслить абстрактно, рационально и рефлексивно, отделяя закон природы от мифа, форму от содержания, человека от космоса — но не разрывая их полностью. В определённый момент человеку становится психологически необходимо зафиксировать мир в устойчивых, обозримых формах. Это время, когда мифологическая картина мира больше не исчезает, но перестаёт быть единственным инструментом объяснения реальности. Мир больше не мыслится как цепь прихотливых вмешательств богов, а начинает пониматься как пространство, подчинённое закону, мере и структуре. Возникает логос — не просто рациональное мышление, а вера в то, что реальность в принципе упорядочена и постижима.
Логос — это философское понятие, фиксирующее единство понятия, слова и смысла, причём слово понимается в данном случае не столько в фонетическом, сколько в семантическом плане, а понятие — как выраженное вербально. Значение данного термина подразумевает всеобщий разумный принцип, управляющий миром.
С психологической точки зрения это был колоссальный сдвиг. Он означает рост рефлексии, появление дистанции между человеком и происходящим, а вместе с этим — рост тревоги. Мифологическое сознание избавляет от неопределённости: всё уже объяснено, всё вписано в сакральный сюжет. Рациональное сознание, наоборот, открывает пространство вопросов. Если мир подчинён закону, значит, его нужно понимать? Если он постижим, значит, он может быть и непонятым? В этом смысле античная культура — это культура впервые осознанной неопределённости, которую очень захотелось облечь в форму порядка, пусть и с благоговейным пониманием, что "не все так просто" и сделать это в абсолютном виде невозможно.
Архитектура отвечает на эту ситуацию не символами, а формой. Греческий храм — это не рассказ о боге, а демонстрация того, что мир можно собрать в ясную, конечную, завершённую структуру. Он не поражает и не подавляет, как это будет позже в имперских стилях, но весьма недвусмысленно показывает, что структуру и порядок существуют и мы ничего не можем с этим поделать. Лишь созерцать красоту этого явления.
Интересно, что все это легло в основу появления одного из фундаментальных терминов архитектуры — ордер: системы элементов и пропорций, которая на многие века определила принципы западной архитектуры. То есть порядок на уровне культурного самовосприятия породил порядок целого направления искусства. По сути ордер — это способ мышления, переведённый в камень. Каждая часть строго соотнесена с целым, каждая пропорция выводится из другой, ничего не является случайным. Это принципиально не декоративная система, а нормативная. Ордер не украшает пространство, он дисциплинирует восприятие, учит видеть мир как совокупность соразмерных элементов, связанных отношениями подчинения и равновесия.
Другой важный факт: античная архитектура формируется в культуре полиса, где человек впервые переживает себя не просто членом рода, а гражданином — частью абстрактного целого. Полис — это не территория и не население, это форма совместного существования, основанная на законе. И архитектура становится визуальным аналогом этой формы. Храм устроен так же, как идеальный полис: у него есть центр, границы, иерархия элементов и ясная логика устройства.
Отсюда и фундаментальная "телесность" античной архитектуры. Колонна не случайно напоминает стоящую фигуру. В культуре, где человек провозглашается «мерой всех вещей», тело становится главным инструментом соотнесения с миром.
Историки архитектуры неоднократно подчёркивали антропоморфный характер колонн (важнейшей единицы античного архитектурного языка). В «Десяти книгах об архитектуре» Витрувий прямо связывает пропорции колонн с пропорциями человеческого тела, описывая дорический ордер как соразмерный мужской фигуре, а ионический — женской.
Современные исследования, проводимые в русле когнитивной теории "embodied cognition (воплощенное сознание)" показывают, что восприятие вертикальных, «несущих» форм автоматически активирует моторные и соматосенсорные зоны коры, связанные с удержанием позы и равновесием.
Иными словами, колонна воспринимается не как абстрактная геометрия, а как телесно понятный объект, который читается через опыт собственного... "стояния" (точнее слова я не подобрал). Это принципиально отличает античную архитектуру от, например, готической, где вертикаль устремлена вверх и разрушает телесную соразмерность. Греческая колонна не тянет человека за собой — она подтверждает его устойчивость. Это архитектура культуры, в которой тело не рассматривается как препятствие для мышления, а наоборот, служит его основанием. Здесь уместно вспомнить Мерло-Понти и его «Феноменологию восприятия», где тело описывается как первичная точка сборки мира. Античная архитектура интуитивно работает в той же логике.
Форма и структура
Античная архитектура таже тщательно избегает избыточности. Украшение допустимо лишь постольку, поскольку оно не разрушает ясность формы. Любая чрезмерность воспринималась бы как угроза порядку — а значит, как возврат к хаосу. Это эстетика меры, которая не позволяет выбрать, ни крайность чрезмерного упрощения (ведь тогда теряется связь с естественностью форм, ощущения и переноса телесного опыта на архитектуру), ни предаться активному украшательству. Все это становится психологическим условием устойчивости.
По той же причине античная архитектура так настойчиво использует повтор и симметрию. Исследования в области нейроэстетики показывают, что симметричные и "ритмически" организованные структуры обрабатываются зрительной системой быстрее и требуют меньших когнитивных ресурсов. Этот эффект processing fluency субъективно переживается как «гармония» или «красота».
Но важно, что за этим стоит не только пространственная, но и временная логика. Античная архитектура принципиально статична. В ней почти нет ощущения процесса, становления или движения к будущему. Это напрямую связано с тем, как античная культура в целом переживала время — не как линию прогресса, а как повторяющийся цикл. У Аристотеля время мыслится как число движения, соотносимое с повторяемостью, а у стоиков космос вообще подчинён идее вечного возвращения. В таком мире ценится не изменение, а устойчивость формы. Созерцая такую архитектуру, человек оказывается в пространстве, где ничего не происходит и ничего не должно произойти. И это переживание "вне-временности" становится ещё одним психологическим условием устойчивости в мире, который уже начал осмысляться рационально, но ещё не стал миром прогресса.
Еще интересным моментом является подход к возведению храм. Храм не поглощает человека, хотя и выстраивает четкую дистанцию. В этом смысле греческий храм принципиально отличается от культовых сооружений древнего Востока, где сакральное пространство часто замкнуто, тёмно и внутренне насыщено символами. Античный храм открыт взгляду. Он предназначен для созерцания, а не для растворения в мистическом опыте. Это напрямую соотносится с тем, что Жан-Пьер Вернан описывал как «рождение публичного пространства» в греческом полисе. Религия, как и политика, становится делом видимым, обсуждаемым, выносимым наружу.
Даже такие элементы, как фронтон или стереобат, работают не только конструктивно, но и "когнитивно". Они задают чёткое начало и конец, низ и верх, основание и завершение. Форма замыкается, становится гештальтом. Для сознания это чрезвычайно важно: завершённая форма снижает напряжение, создаёт ощущение смысловой закрытости. Храм не обещает бесконечности — он предлагает ясность.
Особого внимания заслуживают кариатиды. Они часто воспринимаются как декоративный элемент, но с психологической и социальной точки зрения это один из самых жёстких символов античной архитектуры, отсылающие нас к началу статьи, где описываются общие идеи и предпосылки античной архитектуры и их связь с телом человечка и телесностью как таковой.
Человеческое тело здесь буквально превращено в несущую конструкцию. Это визуализация социальной функции, где индивидуальность подчинена роли. Ханна Арендт в «О деятельной жизни» описывала античную публичность как пространство действия, где ценность человека определяется его вкладом в общее. Кариатида — это тело, лишённое действия и сведённое к функции. Она не субъект, а опора. И в этом смысле она идеально отражает границы античного гуманизма: человек — мера вещей, но только пока он вписан в порядок.
Общий итог
Если мифологическая архитектура стремится растворить человека в космосе, то античная делает противоположное: она возвращает человеку ощущение позиции. Ты не часть хаотического потока сил, ты наблюдатель упорядоченного мира. И именно поэтому античная архитектура так устойчива культурно. Она не просто отражает эпоху — она формирует тип субъективности, который будет воспроизводиться столетиями.
Именно поэтому она до сих пор воспринимается как «ясная» и «гармоничная», а целым рядом людей как практически "идеальная". В ней зафиксирован момент, когда человек ещё верит, что порядок возможен — и что этот порядок можно увидеть.