На секретном острове посреди отступающего Аральского моря происходит необъяснимое: двенадцать лабораторных макак исчезают из запертой клетки, сотрудники впадают в кататонию, а стены зданий покрываются загадочными спиралями. Лаборант Виктор Соколов, обнаруживший пропажу животных, оказывается втянут в расследование, которое выводит его к древнему подземному сооружению, скрытому под песками и солью. По мере отступления воды обнажается нечто, дремавшее тысячелетиями, — сущность, чьё имя звучит как ритмичный стук в темноте. Это история о границе между наукой и древним ужасом, где биологические эксперименты случайно пробуждают то, что человечество было не готово увидеть.
Клетка с обезьянами опустела за одну ночь, хотя замки остались целы. Лаборант Виктор Петрович Соколов обнаружил это утром 14 марта 1988 года, когда пришёл на плановое кормление в виварий Третьего сектора. Дверь была заперта изнутри на штатный засов. Решётка не имела повреждений, но двенадцать макак-резусов исчезли без следа.
На полу клетки остались только опрокинутые поилки и странный рисунок из шерсти, словно животные долго ходили по кругу, прежде чем пропасть. Соколов проработал на острове Возрождения семь лет и привык к вещам, которые не следовало обсуждать за пределами лаборатории.
Режимный объект в центре Аральского моря принимал специалистов по контракту, и каждый контракт включал подписку о неразглашении сроком на двадцать пять лет. Но исчезновение подопытных из запертого помещения не укладывалось ни в один протокол, который Соколов изучал на инструктажах.
Он не стал трогать клетку и сразу направился к телефону внутренней связи, чтобы вызвать дежурного офицера безопасности. Капитан Артём Владимирович прибыл через одиннадцать минут, что было необычно долго для объекта, где любой сигнал о нештатной ситуации требовал реакции в течение трёх минут.
Артём Владимирович выглядел так, словно не спал несколько суток, и первым делом спросил Соколова, не заходил ли тот ночью в виварий по какой-либо причине. Вопрос прозвучал не как уточнение, а как обвинение, и Соколов понял, что происходит нечто, о чём ему не сообщили. Осмотр клетки занял почти два часа. Артём Владимирович вызвал ещё двоих сотрудников из службы безопасности, и они фотографировали каждый сантиметр пола, стен и потолка.
Соколову приказали ждать в коридоре и не разговаривать ни с кем из персонала, который проходил мимо по своим делам. Дважды он слышал, как за дверью вивария Артём Владимирович повышал голос, но слов разобрать не мог.
Около полудня капитан вышел и сообщил, что инцидент взят под контроль, и Соколову следует продолжать работу в обычном режиме. Продолжать работу означало кормить оставшихся животных в других секторах. Но Соколов заметил, что доступ в третий сектор теперь требовал дополнительного разрешения, которого у него не было.
Он задал вопрос старшему лаборанту Елене Сергеевне, и та ответила, что третий сектор закрыт на профилактику до особого распоряжения. Это было враньё, и оба это понимали, но Елена Сергеевна смотрела так, словно просила не спрашивать больше ничего.
Вечером того же дня Соколов узнал от техника котельной, что ночью на острове отключалось электричество. Отключение длилось не больше двадцати секунд, но затронуло все корпуса, включая виварий и основную лабораторию. Аварийные генераторы сработали штатно, однако в журнале дежурного инженера этот эпизод почему-то не был зафиксирован. Техник рассказал об этом между делом, не придавая значения, но Соколов запомнил, потому что двадцать секунд темноты в запертом виварии ничего не объясняли.
На следующее утро третий сектор оставался закрытым, и Соколова перевели на временную работу во второй, где содержались морские свинки для серии испытаний штамма, название которого ему не сообщали. Штаммы на острове Возрождения обозначались только номерами, и текущий проект назывался «Сорок». Соколов знал, что это как-то связано с респираторными патогенами, но детали его обязанности не требовали, и он не спрашивал. Теперь он пожалел, что не спрашивал раньше.
Морские свинки во втором секторе вели себя нормально, но Соколов обратил внимание на одну деталь, которую раньше не замечал. Все животные сидели, повернувшись в одну сторону, к восточной стене, за которой находился третий сектор. Они не двигались и не ели, хотя кормушки были полны. Соколов простоял у клеток почти полчаса, наблюдая, и ни одна свинка не изменила положение.
Когда он вышел, чтобы сообщить об этом Елене Сергеевне, та сказала, что у него, вероятно, начинается островная усталость, и ему стоит сходить к врачу. Врач на острове был один, и его звали Дмитрий Иванович. Соколов не пошёл к нему, потому что визит к врачу фиксировался в личном деле, а любая запись о психологических проблемах могла означать досрочное расторжение контракта и неприятности с допуском.
Вместо этого он вернулся во второй сектор через три часа и увидел, что свинки теперь сидят нормально, в разных позах и едят корм. Восточная стена больше не притягивала их внимания, и Соколов почти убедил себя, что утром ему показалось.
Ночью он проснулся от звука, которого на острове быть не могло. Кто-то стучал в окно его комнаты в жилом бараке, хотя барак стоял на сваях в трёх метрах над землёй и снаружи, к окну, нельзя было подобраться без лестницы. Стук был ритмичным, по три удара с равными паузами, и продолжался около минуты. Соколов не стал подходить к окну и не стал зажигать свет. Он лежал, слушая, как стук прекратился так же внезапно, как начался, и до рассвета больше не сомкнул глаз.
Утром он осмотрел землю под окном и не нашёл следов. Песок был ровным, без вмятин от лестницы или ног. Сосед по бараку, инженер Андрей Николаевич, спросил, почему Соколов выглядит таким измотанным, и тот соврал, что плохо спал из-за жары. Андрей Николаевич кивнул и сказал, что сам ночью просыпался от странного ощущения, будто кто-то стоит у его кровати, но это наверняка была просто духота и дурной сон. Они не стали обсуждать это дальше, и Соколов пошёл на смену во второй сектор.
К полудню стало известно, что капитан Артём Владимирович запросил из Аральска дополнительную группу безопасности. Запрос ушёл по закрытому каналу связи, и никто из рядового персонала не должен был об этом знать, но на острове с населением в триста человек секреты держались плохо. Техник котельной рассказал, что видел, как Артём Владимирович лично опечатывал вход в третий сектор красной лентой, которую использовали только при карантине высшего уровня. Карантин высшего уровня означал угрозу утечки особо опасного материала, но никакой утечки объявлено не было.
Соколов решил, что вечером попробует поговорить с Артёмом Владимировичем напрямую, воспользовавшись тем, что они были знакомы ещё с курсов подготовки в Свердловске. Но когда он пришёл в административный корпус после смены, секретарь сообщила, что капитан убыл на материк срочным рейсом и вернётся не раньше, чем через неделю. Это было странно, потому что Артём Владимирович курировал безопасность всего острова и не мог покинуть объект без замены, а замены никто не видел. Соколов спросил, кто исполняет обязанности начальника охраны, и секретарь ответила, что этот вопрос находится в стадии решения.
Объект остался без главного офицера безопасности. Третий сектор был опечатан карантинной лентой, и двенадцать макак исчезли из запертой клетки без единого следа. Соколов вернулся в барак, запер дверь своей комнаты на оба замка и положил рядом с кроватью монтировку, которую одолжил у Андрея Николаевича под предлогом мелкого ремонта.
За окном садилось солнце над Аральским морем, и вода в отдалении казалась красной, как карантинная лента на двери третьего сектора. Группа безопасности из Аральска так и не прибыла. Прошло четыре дня с момента запроса, и Соколов каждое утро проверял причал, но катера с материка доставляли только продовольствие и почту. Он спросил у диспетчера порта, ожидаются ли пассажирские рейсы, и тот ответил, что график движения не менялся и никаких дополнительных судов в расписании нет. Либо запрос Артёма Владимировича отклонили, либо его вообще не отправляли, либо диспетчер врал так же уверенно, как все остальные на этом острове.
Соколов продолжал работать во втором секторе, и поведение морских свинок вернулось к норме. Но теперь он замечал вещи, которые раньше пропускал. Животные стали пугливыми, хотя ничего пугающего в виварии не происходило. При каждом резком звуке они забивались в углы клеток и не выходили по несколько минут. Старший зоотехник Борис списывал это на смену корма, которую провели на прошлой неделе, но Соколов помнил, что корм меняли и раньше, и никакой реакции не было.
На пятый день после исчезновения макак Соколова вызвали в административный корпус для беседы с человеком, которого он раньше на острове не видел. Мужчина лет пятидесяти в гражданском костюме представился Иваном Петровичем и не назвал ни фамилии, ни должности. Он сидел за столом в кабинете, который обычно занимал начальник лаборатории Петров, но самого Петрова нигде не было видно.
На столе лежала папка с фотографиями, и на верхнем снимке была изображена пустая клетка из третьего сектора. Иван Петрович спрашивал подробности того утра, и Соколов пересказал всё, что помнил, включая рисунок из шерсти на полу и опрокинутые поилки. Человек в гражданском слушал, не перебивая, и делал пометки в блокноте карандашом, который постоянно вертел в пальцах. Когда Соколов закончил, Иван Петрович спросил, не замечал ли он чего-нибудь необычного в поведении других животных или персонала в дни, предшествовавшие инциденту. Вопрос был задан так, словно спрашивающий уже знал ответ.
Соколов решил рассказать про ночной стук в окно. Он не планировал этого, но что-то в спокойном взгляде Ивана Петровича подсказывало, что этот человек не станет записывать его в психически нестабильные. Когда он описал три ритмичных удара и отсутствие следов на песке, собеседник впервые за всю беседу перестал писать и положил карандаш на стол. Пауза длилась несколько секунд, после чего Иван Петрович спросил, слышал ли Соколов этот звук ещё раз.
Соколов ответил, что нет. Беседа продолжалась ещё около часа, и Иван Петрович задавал вопросы о деталях, которые Соколов считал незначительными: цвет шерсти в рисунке на полу клетки, точное время, когда он обнаружил исчезновение, направление, в котором сидели морские свинки, когда смотрели на восточную стену. Соколов отвечал как мог, и с каждым ответом ему становилось яснее, что речь идёт не о пропаже лабораторных животных. Речь шла о чём-то, для чего у него не было подходящих слов.
В конце беседы Иван Петрович сообщил, что Соколову присваивается временный допуск к материалам проекта «Сорок» в объёме, необходимом для содействия расследованию. Это означало, что он узнает больше, чем хотел знать, и не сможет отказаться. Соколов подписал дополнительную форму о неразглашении, где срок был указан не двадцать пять лет, а бессрочно. И подпись показалась ему похожей на приговор, который он вынес сам себе.
Вечером того же дня Соколову передали папку с грифом, который он раньше видел только на дверях помещений, куда ему не было доступа. Внутри лежали протоколы испытаний за последние три месяца. И он читал их в своей комнате при свете настольной лампы, запершись на оба замка.
Проект «Сорок» оказался не совсем тем, чем он себе представлял. Респираторный патоген был лишь частью работы и не самой важной. Главным объектом исследования были изменения в поведении заражённых организмов на поздних стадиях инкубации. Протоколы описывали эксперименты, которые проводились в третьем секторе с ноября прошлого года. Макак заражали штаммом, модифицированным для повышения нейротропности, и фиксировали отклонения в их действиях за сорок восемь часов до проявления физических симптомов.
Животные демонстрировали синхронное поведение, которое не объяснялось стайным инстинктом. Они одновременно поворачивали головы в одном направлении, одновременно замирали, одновременно начинали двигаться по кругу против часовой стрелки. Ни один из исследователей не нашёл этому объяснения. В январе синхронизация усилилась. Заражённые макаки стали реагировать на события, которые ещё не произошли. За три минуты до того, как лаборант ронял поднос в соседнем помещении, животные уже сидели, прижавшись к стене, наиболее удалённой от источника будущего звука. За семь минут до внепланового визита проверяющего они прятали морды в ладони и отказывались смотреть на дверь.
Исследователи отмечали корреляцию в своих записях, но не делали выводов, потому что выводы были невозможны. Соколов дочитал до февральских записей и понял, что ему нужен воздух. Он вышел на крыльцо барака и стоял там, глядя на тёмную воду Аральского моря, которая с каждым годом отступала всё дальше от острова. Где-то на западе светились огни основной лаборатории, где ночная смена продолжала работу над проектами, номера которых он не знал.
Ветер нёс запах соли и чего-то химического, к чему он давно привык и перестал замечать. В папке оставалось ещё двадцать страниц, и он не был уверен, что хочет их читать. Но он вернулся и прочитал. Февральские записи описывали, как макаки начали издавать звуки, которых приматы этого вида издавать не могут. Низкий ритмичный стук, производимый гортанью, по три удара с равными паузами. Звукозаписывающая аппаратура зафиксировала частоту, которая не соответствовала анатомическим возможностям животных. Исследователь, проводивший запись, предположил дефект оборудования, но проверка показала, что оборудование работало исправно. Другого объяснения в протоколе не было.
Соколов закрыл папку и посмотрел на окно своей комнаты. Три удара с равными паузами. Он слышал этот звук пять ночей назад, и теперь он знал, откуда этот звук мог исходить. Но макаки исчезли из запертой клетки, и он не понимал, как они могли оказаться за его окном на высоте трёх метров над землёй. Он не понимал, как они вообще могли оказаться где-либо за пределами вивария, если двери были заперты, а охрана не зафиксировала проникновения.
Около двух часов ночи он услышал стук снова. На этот раз звук шёл не из-за окна, а из-под пола барака. Три удара, пауза, три удара, пауза. Соколов лежал неподвижно, сжимая монтировку, и считал серии. Он насчитал семнадцать, прежде чем звук переместился к восточной стене и затих. Утром он проверит пространство под бараком, но уже сейчас был уверен, что не найдёт там ничего, кроме песка и свай.
На рассвете в дверь постучали. Не ритмично, а обычным человеческим стуком. Андрей Николаевич сообщил, что весь персонал вызывают на экстренное построение у административного корпуса. На острове объявлен карантин первого уровня. Никто не покидает территорию до особого распоряжения. Соколов оделся и вышел на построение, держа в кармане ключ от комнаты, хотя теперь не был уверен, что запертая дверь способна что-либо остановить.
На построении не хватало одиннадцати человек. Соколов пересчитал ряды дважды, пока Иван Петрович зачитывал приказ о карантине, и каждый раз получал одно и то же число. Триста четыре сотрудника числились в штате острова по последней ведомости, которую он видел в бухгалтерии месяц назад, а сейчас перед административным корпусом стояли двести девяносто три человека. Он попытался вспомнить, кого именно не видел в последние дни, но лица на острове давно слились в однородную массу знакомых незнакомцев.
Приказ о карантине объясняли технической необходимостью проверки систем жизнеобеспечения после недавнего скачка напряжения. Это была ложь, рассчитанная на тех, кто не читал папку с грифом, и Соколов смотрел на лица вокруг, пытаясь понять, сколько ещё людей знают правду. Елена Сергеевна стояла в третьем ряду с тем же выражением усталого терпения, которое он видел у неё всю последнюю неделю. Борис держался чуть в стороне и курил, хотя курение на построениях было запрещено. Никто не делал ему замечаний.
После построения Соколов отыскал Андрея Николаевича и спросил напрямую, знает ли тот что-нибудь об отсутствующих сотрудниках. Инженер помолчал, затянулся папиросой и ответил, что четверых из них перевели на другой объект ещё на прошлой неделе, так что их отсутствие законно. Оставались семеро, и Андрей Николаевич не знал, куда они делись. Он добавил, что за завтраком слышал разговор двух техников из лаборатории, которые обсуждали какие-то ночные звуки в корпусе хранения биоматериалов, но подробностей не уловил. Корпус хранения находился в восточной части острова, в трёхстах метрах от жилых бараков и в ста пятидесяти от вивария. Соколов никогда там не работал и не имел туда допуска, но знал, что именно там содержались образцы штаммов до и после экспериментов. Если ночные звуки слышали возле хранилища, это могло означать, что проблема вышла за пределы третьего сектора или что она никогда не была ограничена третьим сектором, а он просто узнал о ней позже других.
К полудню выяснилось, что двоих из недостающих семерых нашли. Охранника и лаборантку обнаружили в подсобном помещении котельной, живыми, но в состоянии, которое врач Дмитрий Иванович определил как острый кататонический ступор. Оба сидели на полу лицом к восточной стене, неподвижные и нереагирующие на голоса и прикосновения. Их доставили в медицинский блок, и Соколов видел, как санитары несли носилки, покрытые тентом, хотя обычно пострадавших перевозили открыто. Кто-то не хотел, чтобы персонал видел их лица.
Соколов попытался попасть в медблок под предлогом головной боли, но санитар у входа сообщил, что приём временно приостановлен по распоряжению администрации. Он постоял у закрытой двери, прислушиваясь, но изнутри не доносилось ни звука. Либо найденных уже перевели в изолированное крыло, либо они по-прежнему не издавали ни единого звука, как морские свинки, уставившиеся на восточную стену двумя днями раньше.
Вечером Иван Петрович снова вызвал его на беседу и положил на стол вторую папку, тоньше первой. Внутри были фотографии, сделанные утром в котельной. Охранник и лаборантка сидели в одинаковых позах со скрещенными ногами и руками, сложенными на коленях ладонями вверх. На лицах у обоих застыло выражение, которое фотограф неуклюже попытался описать в сопроводительной записке как умиротворение. Но Соколов, глядя на снимки, видел нечто другое. Он видел ожидание.
Иван Петрович спросил, знал ли Соколов этих двоих лично. Охранника звали Сергей Андреевич Волков, и Соколов пару раз играл с ним в домино в комнате отдыха. Лаборантку звали Наталья Владимировна Соколова, и она работала в первом секторе с грызунами, заражёнными контрольными штаммами, не связанными с проектом «Сорок». По крайней мере, так значилось в её рабочем графике. Соколов сообщил эти сведения и добавил, что ни с кем из них не общался в последние две недели.
Человек в гражданском достал из ящика стола ещё одну фотографию и положил её поверх остальных. На снимке был пол котельной, и на нём виднелся рисунок, сделанный из угольной пыли. Двенадцать спиралей, закрученных против часовой стрелки, образовывали круг диаметром примерно в два метра. Волков и Соколова сидели точно в центре этого круга, хотя на их руках и одежде не было следов угля. Кто-то или что-то нарисовало эти спирали вокруг них, пока они сидели неподвижно.
Соколов спросил, что означает число двенадцать. И Иван Петрович ответил вопросом на вопрос:
— Сколько макак исчезло из клетки в третьем секторе?
— Двенадцать, — ответил Соколов.
Соколов почувствовал, как холод поднимается от желудка к горлу, и попросил разрешения закурить. Ему разрешили. Он курил, глядя на спирали из угольной пыли, и пытался найти объяснение, которое не включало бы слово, непригодное для служебных протоколов. Объяснения не было.
Иван Петрович сказал, что на данный момент рабочая версия связывает события с возможным воздействием нейротропного штамма на центральную нервную систему. Но эта версия не объясняет исчезновение животных, синхронное поведение людей, которые не были заражены, и рисунки, появляющиеся без видимого участия человеческих рук. Рабочая версия, добавил он, годится только для отчётов, а реальность требует иного подхода.
Соколов спросил, какого именно подхода. Иван Петрович помолчал, закрыл папку и ответил, что с завтрашнего дня Соколов будет включён в группу наблюдения, которая займётся мониторингом всех помещений острова в ночное время. Группа состоит из шести человек, включая его самого. Вооружение не предусмотрено, потому что стрелять не в кого. Фиксировать всё, что покажется необычным. Не пытаться взаимодействовать с источниками звуков или движений, если таковые будут обнаружены. Докладывать только ему лично.
Соколов вышел из административного корпуса, когда уже стемнело. Фонари вдоль дорожек горели через один, и тени между ними казались гуще, чем следовало. Он шёл к бараку и считал шаги, чтобы не думать о том, что услышит ночью. На полпути он остановился и посмотрел на восток, где за чёрным силуэтом вивария угадывались очертания корпуса хранения биоматериалов. Ему показалось, что в одном из окон мелькнул свет, но когда он моргнул, там была только темнота.
Оставалось пятеро недостающих сотрудников, и никто не знал, где они находятся. Соколов подумал, что к утру их либо найдут в той же позе, что и первых двоих, либо не найдут вовсе. Он не знал, какой из этих вариантов страшнее.
Первое ночное дежурство группы наблюдения началось в двадцать три часа, и Соколов получил в напарники того самого техника котельной, который рассказывал ему об отключении электричества. Его звали Михаил Юрьевич, и он работал на острове всего восемь месяцев, но уже успел понять главное правило выживания здесь — не задавать вопросов, ответы на которые лучше не знать.
Им поручили патрулировать периметр вивария и прилегающую территорию до корпуса хранения, делая обход каждые сорок минут и фиксируя любые отклонения от нормы в журнале наблюдений. Михаил Юрьевич нес фонарь и журнал. Соколов шёл чуть позади и светил на тени, которые отбрасывали корпуса в лунном свете. Ночь выдалась безветренной, и Аральское море лежало неподвижно, как чёрное зеркало, отражая россыпь звёзд над горизонтом. Песок под ногами поскрипывал ритмично, почти успокаивающе, и первый час патрулирования прошёл без единого происшествия.
Они обменялись несколькими фразами о погоде и качестве столовской еды, старательно избегая любых тем, связанных с причиной их ночного дежурства. На втором обходе Михаил Юрьевич остановился возле восточной стены вивария и посветил фонарём на землю. Песок здесь был странно уплотнён, словно по нему долго ходили взад-вперёд, хотя эта часть территории находилась вне основных маршрутов, и персонал здесь появлялся редко.
Соколов присел на корточки и провёл пальцами по поверхности, ощущая, как мелкие песчинки слиплись в плотную корку. На ощупь это напоминало глину, хотя глины на острове не было, только песок и соль, принесённые отступающим морем. Михаил Юрьевич сделал запись в журнале, отметив координаты и характер обнаруженного участка. Когда он закончил писать и поднял фонарь, чтобы осветить стену вивария, луч выхватил из темноты нечто, от чего оба мужчины замерли на месте.
На белёной поверхности стены, примерно в двух метрах от земли, виднелись отпечатки. Они шли вертикально вверх к окну второго этажа, и каждый отпечаток имел форму человеческой ладони, но с пропорциями, которые не соответствовали анатомии. Пальцы были слишком длинными, а расстояние между отпечатками указывало на существо, способное преодолевать полметра одним движением вверх по отвесной стене. Соколов насчитал четырнадцать отпечатков, прежде чем они исчезали за краем крыши.
Он спросил Михаила Юрьевича, что находится на втором этаже вивария в этой части здания, и техник ответил, что там располагается помещение для карантинного содержания животных, показавших нетипичные реакции на экспериментальные препараты. Помещение должно было пустовать, потому что всех нетипичных животных перевели в третий сектор ещё в декабре. По крайней мере, так значилось в документах, которым Михаил Юрьевич имел доступ по роду своей работы с системами вентиляции.
Они решили не подниматься на второй этаж без дополнительного разрешения и продолжили патруль. Но теперь оба шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. Корпус хранения биоматериалов показался впереди чёрным прямоугольником без единого светящегося окна, и Соколов вспомнил мелькнувший там свет, который видел накануне вечером. Он хотел рассказать об этом Михаилу Юрьевичу, но не успел. Из-за угла корпуса донёсся звук, который заставил обоих остановиться и выключить фонарь.
Звук был похож на шёпот множества голосов, произносящих одно и то же слово снова и снова, но так тихо и слитно, что разобрать само слово не удавалось. Соколов стоял в темноте, ощущая, как сердце стучит в ушах, и пытался определить направление источника. Шёпот шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, словно сам воздух вокруг корпуса вибрировал на частоте, близкой к пределу человеческого слуха. Михаил Юрьевич схватил его за рукав и потянул назад, прочь от здания, и Соколов не стал сопротивляться.
Они отошли на пятьдесят метров, прежде чем шёпот стих. Михаил Юрьевич включил фонарь, и Соколов увидел, что руки техника дрожат так сильно, что луч света пляшет по песку рваными зигзагами. Ни один из них не произнёс ни слова, пока они не вернулись к виварию и не встали под фонарём у главного входа, где свет казался единственной защитой от темноты, обступавшей остров со всех сторон. Только тогда Михаил Юрьевич достал папиросу и закурил, сломав три спички подряд, пока не сумел поднести огонь к дрожащим губам.
Соколов открыл журнал наблюдений и попытался сформулировать запись о том, что они слышали. Слова не складывались во что-либо осмысленное, и он в конце концов написал: «Обход третий, 01:45. В районе корпуса хранения зафиксированы акустические аномалии неустановленного происхождения. Источник не идентифицирован.
Продолжение следует...