Соколов листал страницы, и слово «Нгали»встречалось в отчёте снова и снова. Исследователи нашли его высеченным на камнях руин, нарисованным на стенах подземных помещений, выложенным из костей в центральной камере. Никто не смог определить его значение или происхождение, но все, кто работал с раскопками, описывали одинаковые симптомы — нарушение сна, ощущение присутствия, ритмичные звуки, доносившиеся из-под земли. Трое членов экспедиции были госпитализированы после возвращения на материк с диагнозом, который в документе был обозначен как «острое расстройство восприятия реальности».
Иван Петрович сказал, что руины были уничтожены перед началом строительства полигона, но подземная часть осталась нетронутой. Военные инженеры решили, что древние туннели можно использовать для хранения и захоронения отходов, и не стали тратить ресурсы на их засыпку. Это решение казалось рациональным в пятидесятые годы, когда страна торопилась создать арсенал биологического оружия и не имела времени на археологические изыскания. Теперь это решение выглядело иначе — как дверь, которую оставили открытой, не зная, что находится по другую сторону.
Соколов спросил, связан ли проект «Сорок» с тем, что нашли под островом. Иван Петрович ответил не сразу. Он закрыл папку, убрал её обратно в сейф и повернулся к окну, за которым догорал закат над отступающим морем. Затем он сказал, что проект изначально был посвящён разработке нейротропных штаммов повышенной эффективности. Но в ходе экспериментов выяснилось, что некоторые подопытные животные демонстрируют способности, которые невозможно объяснить воздействием патогена. Они предсказывали события, они общались друг с другом на расстоянии, они рисовали символы, которых никогда не видели.
Исследователи начали подозревать, что штамм не создаёт эти способности, а активирует что-то, что уже присутствует в организме. Что-то древнее, подавленное эволюцией, но не уничтоженное. Эксперименты продолжились с новыми параметрами, и именно тогда начались первые инциденты. Кататония, синхронное поведение, исчезновение тканей. Связь с руинами под островом установили только три месяца назад, когда один из лаборантов, заражённый по неосторожности, пришёл в себя в подземной комнате, куда не мог попасть физически, потому что не знал о её существовании.
Соколов понял, что Петров не был первым. Он был просто первым, кого нашли мёртвым. До него были другие, и некоторые из них до сих пор находились в психиатрических учреждениях на материке, не способные говорить ни на каком языке, кроме того единственного слова, которое повторяли бесконечно. Нгали. Слово-ключ, слово-приманка, слово-ловушка. Соколов произнёс его вслух там, в третьем секторе, и теперь не знал, открыл ли он что-то или впустил что-то в себя.
Иван Петрович повернулся к нему и сказал, что эвакуация некритического персонала отменяется — не откладывается, а именно отменяется. Прошлой ночью катер, который должен был забрать первую партию сотрудников, затонул в трёх километрах от берега при полном штиле. Все семеро членов экипажа погибли. Тела нашли утром, выброшенными на солончаки, и у каждого из них на лице застыло выражение ожидания, которое Соколов уже видел на фотографиях Волкова и Соколовой. Остров больше никого не отпускал.
Волков заговорил на четвёртый день после смерти Соколовой. Медсестра, менявшая ему капельницу, уронила поднос с инструментами, и грохот металла о кафельный пол разнёсся по всему изолятору. Охранник, сидевший в коридоре, потом рассказывал, что сначала услышал крик медсестры, а затем голос, низкий и монотонный, произносивший слова на языке, которого он не знал. Когда охранник ворвался в палату, Волков стоял у окна, повернувшись спиной к двери, и говорил не переставая, обращаясь к чему-то снаружи, чего охранник не видел за плотно задернутыми шторами.
Врач Дмитрий Иванович прибыл через несколько минут и застал пациента в том же положении. Волков не реагировал на голоса, прикосновения и даже на укол седативного препарата, который Дмитрий Иванович ввёл ему в плечо. Он продолжал говорить ровным, лишённым интонаций голосом, и слова лились из него потоком, без пауз и повторов, словно он читал вслух текст, который видел только он один. Дмитрий Иванович включил диктофон, который носил с собой с начала карантина, и записал почти двадцать минут этого монолога, прежде чем Волков замолчал так же внезапно, как начал, и рухнул на пол без сознания.
Соколов услышал запись тем же вечером в кабинете Ивана Петровича. Голос на пленке не был похож на голос Волкова, которого Соколов помнил по партиям в домино в комнате отдыха. Тот Волков говорил быстро, глотая окончания слов, с характерным южным акцентом. Голос на записи был медленным, тягучим, с произношением, которое не принадлежало ни одному из знакомых Соколову диалектов. И язык, на котором говорил этот голос, не был ни русским, ни казахским, ни каким-либо другим языком, который Соколов слышал за свои сорок три года жизни.
Иван Петрович сказал, что отправил копию записи на материк для анализа специалистам по лингвистике и криптографии. Ответ пришёл через шесть часов по закрытому каналу связи, и в нём говорилось, что язык не идентифицирован. Ни один из консультантов, включая экспертов по мёртвым языкам Средней Азии и Ближнего Востока, не смог определить даже языковую семью, к которой относилась речь Волкова. Единственное, что удалось установить с уверенностью: слово «Нгали» встречалось в монологе восемнадцать раз, всегда в одном и том же контексте, всегда с одной и той же интонацией.
Соколов попросил разрешения прослушать запись ещё раз и получил его. Он сидел в полутёмном кабинете, прижав наушники к ушам, и пытался уловить в потоке чужих звуков хоть что-то знакомое. На третьем прослушивании он заметил паттерн, который пропустил раньше. Голос Волкова менялся каждые несколько минут, становясь то выше, то ниже, то грубее, то мягче, словно через одно горло говорили несколько разных существ, сменяя друг друга без предупреждения. И в момент этих переходов Соколов слышал то самое слово, которое не мог выбросить из головы с той ночи в третьем секторе.
После четвёртого прослушивания он снял наушники и сказал Ивану Петровичу, что узнаёт один из голосов. Не сам голос, а манеру говорить, ритм и паузы между фразами. Это было похоже на то, как говорил Петров, когда объяснял что-то на совещаниях — размеренно, чётко, с привычкой делать ударение на последнем слове каждого предложения. Человек в гражданском долго смотрел на Соколова, затем перемотал пленку на определённый участок и включил снова. Голос на этом участке действительно напоминал Петрова, и Соколов почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.
Иван Петрович выключил диктофон и сказал, что Соколов не первый, кто это заметил. Дмитрий Иванович, слушавший запись утром, указал на тот же фрагмент и высказал предположение, которое не стал фиксировать в официальных документах. По его мнению, голос Волкова на этом участке принадлежал не самому Волкову и не Петрову, а чему-то, что помнило Петрова, что впитало его речевые паттерны вместе с теми восемьюдесятью граммами ткани, которые исчезли из сердца Соколовой, вместе с частью мозга первых шести макак, вместе со всем, что забрало это нечто у людей и животных, попавших в его поле воздействия.
Соколов спросил, что случилось с Волковым после того, как он потерял сознание. Иван Петрович открыл папку на столе и показал ему медицинское заключение, составленное Дмитрием Ивановичем два часа назад. Волков был жив, но не приходил в себя. Его мозговая активность, зафиксированная портативным энцефалографом, не соответствовала ни одному из известных состояний — ни сну, ни коме, ни бодрствованию. Аппарат показывал ритмы, которые Дмитрий Иванович описал как внешне навязанные, словно мозг пациента работал не сам по себе, а под управлением внешнего источника сигнала.
Той ночью Соколов не спал. Он сидел в своей комнате, прислушиваясь к каждому звуку за стенами, и ждал стука, который не приходил уже третьи сутки. Тишина оказалась хуже стука — она означала, что происходящее перешло в новую фазу, что нечто под островом больше не нуждалось в предупреждениях и сигналах, потому что уже получило всё, что хотело. Или почти всё. Соколов думал о списке из девятнадцати имён и гадал, кто будет следующим — Борис, Елена Сергеевна, Михаил Юрьевич, Руслан или он сам.
Под утро он всё-таки задремал и увидел сон, который не был похож ни на один из его прежних снов. Он стоял на дне высохшего моря, и вокруг него простиралась бесконечная белая равнина, покрытая соляными кристаллами. Небо над головой было чёрным и беззвёздным, но он видел всё вокруг так ясно, словно стоял под полуденным солнцем. Вдали на горизонте поднимались силуэты строений, которые он узнал, хотя никогда не видел их наяву. Руины, найденные экспедицией 1949 года. Они были целыми, неразрушенными, и из их окон лился мерцающий свет.
Соколов пошёл к руинам, хотя каждый шаг давался ему с трудом, словно он двигался сквозь воду. С каждым шагом строения становились ближе, и он видел всё больше деталей. Спирали, вырезанные на каменных стенах, фигуры с изломанными пропорциями, застывшие в нишах, как стражи у входа. И дверь — огромную чёрную дверь, которая медленно открывалась ему навстречу. За дверью была темнота, но в этой темноте что-то двигалось, что-то ждало. И Соколов знал, что если сделает ещё один шаг, то увидит это что-то и уже не сможет забыть.
Он проснулся от собственного крика, сидя на кровати, мокрый от пота и с колотящимся сердцем. За окном светало, и первые лучи солнца окрашивали Аральское море в розовый цвет. Соколов посмотрел на свои руки и увидел, что ладони покрыты белым налётом. Он поднёс руку к лицу и понюхал. Соль. Морская соль. Та самая, что кольцом лежала вокруг клетки в третьем секторе. Он провёл пальцами по простыне и обнаружил, что она тоже влажная и солёная, словно он всю ночь лежал не в кровати, а на дне умирающего моря.
Соколов встал и подошёл к окну. Линия берега, ещё вчера видневшаяся на горизонте, теперь была ближе. Намного ближе. Вода отступила за ночь ещё на несколько сотен метров, обнажив новый участок дна, и на этом участке, среди солончаков и рыбьих скелетов, Соколов увидел контуры каменной кладки. Море возвращало то, что скрывало тысячи лет. И девятнадцать человек, запертых на острове, не могли ничего с этим поделать.
Каменная кладка на обнажившемся дне оказалась вершиной сооружения, уходящего глубоко в ил и соляные отложения. Соколов наблюдал, как группа из пяти человек под руководством Ивана Петровича спускалась к находке по склону, который ещё неделю назад был береговой линией. Он не пошёл с ними, хотя имел право как член группы наблюдения, потому что помнил свой сон и белую соль на ладонях, и ему казалось, что приближение к этим камням ускорит что-то, что пока ещё можно было замедлить. Он стоял на краю обрыва и смотрел, как фигуры внизу становились всё меньше, пока не превратились в точки на белом фоне солончака.
Через три часа группа вернулась, и двоих несли на носилках. Борис и молодой охранник Руслан потеряли сознание одновременно, в тот момент, когда Иван Петрович попытался расчистить вход в подземную часть сооружения. Они не умерли и не впали в кататонию, но когда их доставили в медицинский блок, Дмитрий Иванович обнаружил ту же аномальную мозговую активность, которую фиксировал у Волкова. Внешне навязанные ритмы. Сигнал, идущий откуда-то извне и подчиняющий себе человеческий разум.
Руслан был двадцатитрёхлетним парнем из Казалинска, который приехал на остров заработать на свадьбу с девушкой, ждавшей его на материке. Теперь он лежал с открытыми глазами и не моргал, глядя в потолок взглядом, в котором не было ничего человеческого. Соколов пришёл в медблок вечером, когда Дмитрий Иванович заканчивал осмотр пострадавших. Врач выглядел постаревшим на десять лет за один день. Под глазами залегли тёмные круги, руки дрожали, когда он записывал показания в журнал. Он сказал Соколову, что больше не понимает, с чем имеет дело. Медицина, которую он учился двадцать пять лет назад в Ташкентском институте, не предусматривала случаев, когда здоровый человек теряет контроль над собственным мозгом просто потому, что оказался рядом с древними камнями на дне высохшего моря.
Он спросил, верит ли Соколов в сверхъестественное. И Соколов ответил, что две недели назад не верил, а теперь не знает, во что верит. Дмитрий Иванович показал ему результаты анализа крови, взятой у Бориса и Руслана сразу после возвращения. В крови обоих обнаружили следы неизвестного белкового соединения, того же самого, что нашли в отпечатках на стенах зданий. Концентрация была небольшой, но достаточной для обнаружения, и она означала, что нечто проникло в организмы пострадавших через кожу или дыхательные пути за те несколько минут, что они провели возле сооружения на дне.
Дмитрий Иванович не знал, как это соединение влияет на человека, но подозревал, что именно оно вызывает изменения в работе мозга, которые он наблюдал у всех пациентов. Соколов вспомнил, что сам касался стен подземной комнаты, когда спускался туда с Русланом несколько дней назад. Он вспомнил вибрацию, которую ощутил пальцами, и странное ощущение, что камень гудит на частоте, недоступной слуху. Он спросил Дмитрия Ивановича, можно ли проверить его кровь на наличие того же соединения, и врач кивнул, отдавая шприц из стерилизатора. Забор крови занял минуту, и Дмитрий Иванович сказал, что результаты будут готовы через несколько часов.
Соколов вышел из медблока и направился к своему бараку, чувствуя, как земля под ногами кажется менее твёрдой, чем раньше. Ночью остров накрыла песчаная буря. Первый раз за всё время, что Соколов здесь работал. Ветер выл за стенами барака, швыряя песок в окна с такой силой, что стёкла дребезжали в рамах. Соколов лежал в темноте, слушая этот вой, и ему казалось, что в нём различимы голоса — десятки голосов, поющих на том же языке, на котором говорил Волков. Он прижимал ладони к ушам, но голоса не становились тише, словно они звучали не снаружи, а внутри его головы, резонируя с чем-то, что уже поселилось в нём без спроса.
Под утро буря стихла, и Соколов вышел на крыльцо барака, чтобы оценить ущерб. Песок засыпал дорожки между зданиями слоем в несколько сантиметров, и первые лучи солнца окрашивали его в цвет старой меди. Но не песок заставил Соколова замереть на месте. На стене барака, прямо под его окном, появились новые отпечатки. Их было двенадцать, и они шли не вверх, как прежде, а горизонтально — от угла здания к его двери. Как будто кто-то шёл вдоль стены, касаясь её ладонью, и остановился там, где начинались ступени.
Соколов спустился по ступеням и присел на корточки, разглядывая отпечатки вблизи. Они были свежими, ещё влажными, и в утреннем свете он заметил деталь, которую не видел на прежних фотографиях. В центре каждого отпечатка, там, где должна быть ладонь, проступал рисунок. Спираль, закрученная против часовой стрелки, как те, что покрывали стены подземной комнаты и окружали тела людей, найденных в кататонии. Спираль была выдавлена в самой субстанции отпечатка, словно тот, кто оставил эти следы, имел спирали на ладонях вместо линий судьбы.
Он сфотографировал отпечатки и пошёл к административному корпусу, но на полпути его перехватил Михаил Юрьевич. Техник выглядел ещё хуже, чем Дмитрий Иванович накануне. Небритый, с красными от недосыпа глазами и трясущимися руками. Он схватил Соколова за рукав и потащил в сторону, за угол столовой, где их не могли увидеть из окон других зданий. Там он сказал, что прошлой ночью видел нечто, о чём не может рассказать Ивану Петровичу, потому что тот точно решит, что Михаил Юрьевич сошёл с ума, и его нужно изолировать вместе с остальными пациентами медблока.
Соколов спросил, что именно он видел. Михаил Юрьевич помолчал, собираясь с мыслями, затем заговорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Он сказал, что около трёх часов ночи вышел из барака покурить, потому что не мог заснуть из-за воя ветра. Буря к тому времени уже начала стихать, и он видел, как луна пробивается сквозь тучи песка над морем. И в этом лунном свете он увидел фигуры — дюжину фигур, идущих от линии воды к острову. Они двигались медленно, неестественно, словно не шли, а перетекали из одного положения в другое, и их силуэты были изломанными, с пропорциями, которые не соответствовали человеческой анатомии.
Михаил Юрьевич сказал, что хотел закричать или побежать, но не смог сделать ни того, ни другого. Он стоял на крыльце барака и смотрел, как фигуры приближались, и с каждым их шагом чувствовал, как что-то холодное и тяжёлое растекается по его груди, сковывая лёгкие и сердце. Когда фигуры дошли до границы территории объекта, они остановились. Все двенадцать одновременно повернули голову в его сторону, и Михаил Юрьевич понял, что они его видят. Они смотрели на него глазами, которых у них не было, и он знал, что они запомнят его лицо. Затем фигуры исчезли. Не ушли, не растворились в темноте, а просто перестали быть, словно кто-то выключил их, как выключают лампу.
Михаил Юрьевич простоял на крыльце до рассвета, не в силах пошевелиться. И только когда солнце поднялось над горизонтом, он смог вернуться в барак и сесть на кровать, обхватив голову руками. Он не знал, что это было — галлюцинация, вызванная недосыпом и страхом, или реальность, которая больше не скрывалась от человеческих глаз. Он знал только одно: фигур было двенадцать. Ровно столько, сколько макак исчезло из клетки в третьем секторе.
Соколов слушал и не перебивал, хотя вопросы теснились в его голове, как пассажиры в переполненном вагоне. Когда Михаил Юрьевич закончил, он спросил только одно — в какую сторону смотрели фигуры, когда повернули головы? Михаил Юрьевич ответил без колебаний:
— На восток. Туда, где под толщей ила и соли скрывалось сооружение, которое море наконец-то отдало обратно. Туда, где утром нашли Бориса и Руслана без сознания. Туда, откуда исходили ритмичные сигналы, подчиняющие себе человеческие мозги.
Результаты анализа крови Соколова пришли к полудню. Концентрация неизвестного белкового соединения в его крови была в три раза выше, чем у Бориса и Руслана. Соколов сидел в кабинете Ивана Петровича и смотрел на листок с результатами анализа, который лежал между ними на столе, как приговор, ожидающий подписи. Человек в гражданском молчал уже несколько минут, и это молчание было красноречивее любых слов. Концентрация соединения в крови Соколова означала, что процесс, запущенный в нём при контакте с подземной комнатой, зашёл дальше, чем у остальных пострадавших.
Он спросил, сколько у него времени, и Иван Петрович ответил, что не знает, потому что никто из предыдущих носителей соединения в такой концентрации не оставался в сознании достаточно долго, чтобы это выяснить. Решение пришло к нему не сразу, а постепенно, пока он шёл от административного корпуса к своему бараку, чувствуя, как полуденное солнце печёт затылок и как ноги несут его не в ту сторону. Он понял, куда идёт, только когда оказался на краю обрыва, глядя вниз на обнажившееся дно моря, где среди солончаков чернели камни древнего сооружения.
Море отступило ещё дальше за прошедшую ночь, и теперь Соколов видел не только верхушку кладки, но и контуры входа — тёмный провал в белой соляной корке, похожий на рот, открытый в беззвучном крике. Он начал спускаться по склону, не думая о том, что делает и зачем. Ноги сами несли его вперёд, и с каждым шагом он чувствовал, как что-то внутри него откликается на близость камней, резонирует с ними, тянется к ним, как железная стружка к магниту. Он слышал гул — тот самый низкий гул, который ощущал в подземной комнате под административным корпусом, но теперь он был громче, настойчивее, и в нём различались отдельные ноты, складывающиеся в мелодию, которую Соколов почти узнавал, хотя никогда не слышал раньше.
Соляная корка хрустела под ногами, проваливаясь в места, где ил под ней ещё не просох до конца. Соколов шёл, оставляя за собой цепочку следов, и думал о том, что, возможно, это последние следы, которые он оставит в своей жизни. Мысль должна была напугать его, но не напугала. Вместо страха он чувствовал странное спокойствие, как будто всё, что происходило с ним за последние две недели, вело именно сюда — к этому моменту, к этому месту, к этому входу в темноту, который становился всё ближе с каждым шагом.
Камни сооружения были такими же чёрными и гладкими, как стены коридора под административным корпусом, и покрыты теми же спиралевидными бороздками. Соколов провёл пальцами по одной из них и ощутил вибрацию, знакомую и пугающую одновременно. Вход представлял собой арку высотой примерно в два человеческих роста, и за ней начиналась лестница, ведущая вниз, в темноту, которая казалась не просто отсутствием света, а чем-то материальным, густым и осязаемым.
Соколов остановился на пороге и прислушался. Гул шёл оттуда, снизу, и в нём теперь различались голоса — десятки голосов, поющих на том языке, который он слышал в записи Волкова. Он сделал первый шаг вниз, и темнота приняла его, как вода принимает тонущего. Свет за спиной померк мгновенно, словно кто-то задернул занавес, но Соколов всё равно видел — не глазами, а чем-то другим, что проснулось в нём за эти две недели, что питалось неизвестным соединением в его крови и готовило его к этому моменту с первого дня.
Он видел ступени, уходящие вниз по спирали, видел стены, покрытые знакомыми символами, видел фигуры, стоящие в нишах по обе стороны лестницы — те самые фигуры с изломанными пропорциями и слишком длинными руками, которые он видел на потолке подземной комнаты. Лестница закончилась в зале, который был больше всего, что Соколов мог представить под землёй. Потолок терялся в темноте, стены уходили в бесконечность, и в центре зала стоял круг из двенадцати колонн, внутри которого что-то мерцало слабым, фосфоресцирующим светом.
Соколов пошёл к колоннам, и с каждым шагом гул становился громче, голоса отчётливее, и он понял, что они поют не песню, а имя. Одно имя, снова и снова, тысячи лет, с тех пор, как первые люди построили это место и принесли сюда первые жертвы. Нгали. Не слово, не название, не заклинание — имя того, что ждало под водой, пока вода не уйдёт.
Он вошёл в круг колонн и увидел источник света. В центре круга на каменном постаменте лежало нечто, напоминающее свёрнутую спираль из того же чёрного камня, что и стены. Спираль медленно вращалась, не касаясь постамента, паря в воздухе на высоте нескольких сантиметров, и от неё исходило сияние, пульсирующее в ритме, который Соколов узнал мгновенно. Три удара, пауза. Три удара, пауза. Стук, который он слышал ночами в своей комнате, стук, который издавали заражённые макаки, стук, который доносился из палаты Волкова и Соколовой. Сердцебиение чего-то, что не было живым в человеческом понимании, но и не было мёртвым.
Соколов протянул руку к спирали, и в тот момент, когда его пальцы коснулись её поверхности, он увидел всё. Он увидел остров тысячи лет назад, когда Аральское море было огромным и глубоким, и люди в одеждах, которых он не узнавал, строили это сооружение, погружая его в воду, чтобы скрыть от мира. Он увидел, как они приносили жертвы — по двенадцать за раз, — и как жертвы не умирали, а растворялись, становясь частью того, что дремало под водой. Он увидел, как море начало отступать, как земля высохла и покрылась солью, как военные пришли на остров и начали строить свои лаборатории, не подозревая, что строят их на крышке саркофага, который держался только благодаря воде.
Он увидел макак, которые не исчезли, а трансформировались, перестали быть животными и стали чем-то другим — проводниками, посредниками, глазами и руками того, что просыпалось внизу. Он увидел Петрова, который спустился сюда три дня назад и отдал своё сердце добровольно, потому что услышал зов и не смог противиться. Он увидел Соколову и Волкова, которые были следующими в очереди, и себя самого, который был последним, потому что его тело приняло соединение лучше, чем тела других, потому что в нём было что-то, чего не было в остальных — готовность видеть то, что скрывает темнота.
Спираль обожгла его пальцы, но он не отдернул руку. Он стоял и смотрел, как сияние растекается по его коже, поднимается по руке, к плечу, к шее, к голове, и с каждой секундой понимал всё больше и забывал всё больше. Он забывал своё имя, свою жизнь на материке, жену, которая развелась с ним пять лет назад, дочь, которую не видел с тех пор, квартиру в Свердловске, вкус хлеба и запах снега — всё, что делало его человеком. Вместо этого в него входило что-то древнее, огромное, непостижимое — знание, которое человеческий мозг не был создан вмещать, но которое он вмещал всё равно, расширяясь, ломаясь, перестраиваясь изнутри.
Последнее, что он услышал человеческим слухом, был крик откуда-то сверху, с поверхности, с края обрыва, где кто-то из оставшихся на острове увидел, как он спускается к сооружению и пытался остановить его. Голос был женским — возможно, Елена Сергеевна, возможно, кто-то другой. Соколов хотел откликнуться, сказать, что всё в порядке, что он нашёл ответы, которые искал, но его рот уже не принадлежал ему, и слова, которые вышли из его горла, были на языке, которого он не знал две недели назад, и который теперь был единственным языком, который он помнил.
Его нашли через шесть часов, сидящим в центре круга колонн в той же позе, что Петрова, Волкова и Соколову. Глаза были открыты, на лице застыло выражение, которое позже в протоколе Дмитрий Иванович описал как «экстатическое умиротворение». Пульс был, дыхание было, но мозговая активность не регистрировалась вообще. Не аномальная, не внешне навязанная, а просто отсутствующая, словно то, что делало Соколова Соколовым, покинуло его тело и ушло куда-то, куда приборы не могли заглянуть.
Каменная спираль на постаменте больше не вращалась и не светилась. Она лежала неподвижно, как обычный кусок породы, и когда один из членов спасательной группы попытался поднять её, она рассыпалась в пыль у него в руках. Пыль была чёрной и мелкой, как тонер для копировальных машин, и она осела на пол круга, образовав рисунок, который все присутствующие узнали мгновенно. Двенадцать спиралей, закрученных против часовой стрелки, и в центре — силуэт человеческой фигуры, распростёршей руки, как будто обнимающей что-то невидимое.
---
Остров Возрождения был эвакуирован через двое суток. Все девятнадцать человек из списка были вывезены на материк военным вертолётом, включая тело Соколова, которое так и не пришло в сознание, но продолжало дышать и сохраняло стабильные витальные показатели. Сооружение на дне высохшего моря было засыпано песком и залито бетоном, а вход закрыт стальными плитами в три слоя. Проект «Сорок» был закрыт, все документы засекречены, а остров объявлен зоной экологического бедствия, куда запрещён доступ из-за остатков биологического оружия, захороненного в почве.
Официальная версия событий не включала ни подземных комнат, ни каменных спиралей, ни голосов из темноты. В ней говорилось о несчастном случае при работе с опасными штаммами и о необходимости дезактивации территории. Эта версия устраивала всех, кто не был на острове в те две недели, и никого из тех, кто там был. Но те, кто там был, молчали, потому что подписали бумаги о бессрочном неразглашении, и потому что всё равно никто не поверил бы их словам.
Соколов умер через семь месяцев в закрытом отделении военного госпиталя под Москвой, так и не придя в сознание. В свидетельстве о смерти причиной указана полиорганная недостаточность. Вскрытие не проводилось по распоряжению ведомства, название которого было вымарано из всех документов. Его тело кремировали, а прах захоронили на кладбище для невостребованных останков, без имени на табличке, без даты, без единого слова, кроме инвентарного номера.
---
Аральское море продолжало отступать. К 1992 году оно разделилось на две части, обнажив тысячи квадратных километров бывшего дна. Рыбаки и пастухи, бродившие по солончакам в поисках пропитания, иногда рассказывали о странных находках — каменных фрагментах с непонятными узорами, костях животных, которых не существует в природе, и провалах в земле, из которых по ночам доносится низкий ритмичный гул. Три удара — пауза. Три удара — пауза.
Никто не записывал эти рассказы, и они оставались тем, чем были — слухами, легендами, страшилками для детей. Но Иван Петрович, который пережил остров и дожил до 1991 года, когда Союз распался и архивы на короткое время стали доступнее, чем раньше, успел сделать одну вещь. Он нашёл копию отчёта экспедиции сорок девятого года, ту самую папку с выцветшей обложкой, и переписал из неё одну фразу, которую хранил до конца жизни в записной книжке у сердца. Фраза была на том языке, который не смогли идентифицировать лингвисты и криптографы, но Иван Петрович знал её значение, потому что слышал её во сне каждую ночь с тех пор, как покинул остров.
«Нгали спит, но не умирает. Вода уходит. Нгали просыпается».
Бетонная заливка над входом в подземное сооружение просела на четырнадцать сантиметров к 1995 году. Трещины, расходящиеся от центра просадки, образовывали узор, который случайный наблюдатель принял бы за естественный результат эрозии. Но если смотреть сверху, с высоты птичьего полёта, трещины складывались в двенадцать спиралей, закрученных против часовой стрелки.