Визуальный контакт не установлен». Формулировка звучала стерильно и бессмысленно, но другой у него не было. Протоколы не предусматривали графы для шёпота из темноты.
Оставшиеся часы дежурства они провели, не удаляясь от освещённых участков территории. Когда небо на востоке начало светлеть, Соколов почувствовал облегчение, которого не испытывал с детства, когда боялся темноты в родительском доме под Свердловском. Взрослый человек не должен бояться темноты, но взрослый человек также не должен слышать шёпот из пустых зданий и видеть отпечатки нечеловеческих рук на стенах режимного объекта. Остров Возрождения переписывал правила, и Соколов учился жить по-новому.
Утром он сдал журнал Ивану Петровичу и лично доложил об отпечатках на стене вивария. Человек в гражданском выслушал его с непроницаемым лицом, затем достал из ящика стола несколько фотографий и разложил их веером. На снимках были другие стены, других зданий, и на каждой виднелись такие же отпечатки, идущие вертикально вверх. Лабораторный корпус, котельная, склад оборудования, жилой барак номер три. Соколов жил в бараке номер пять и подумал о том, проверял ли кто-нибудь стены его дома.
Иван Петрович сказал, что отпечатки начали появляться три недели назад, за десять дней до исчезновения макак. Их фиксировали, фотографировали и смывали каждое утро, чтобы не провоцировать панику среди персонала. Смывание не помогало. К следующей ночи отпечатки появлялись снова. Иногда в тех же местах, иногда в новых. Анализ субстанции, из которой они состояли, показал органическое происхождение, близкое по составу к потовым выделениям приматов, но с примесью неизвестного белкового соединения, которое не удалось идентифицировать ни по одной из имеющихся баз данных.
Соколов спросил, почему ему не сообщили об этом раньше, и получил ответ, который ожидал. Информация распространялась по мере необходимости, и до этого момента необходимости не было. Теперь она появилась, потому что прошлой ночью отпечатки обнаружили на внутренней стороне двери медицинского блока, куда доставили Волкова и Соколову. Дверь была заперта изнутри, окна закрыты, и охрана не зафиксировала ничего, похожего на вход или выход. Но утром на металлической поверхности двери, обращённой к палатам с пациентами, насчитали двадцать четыре отпечатка.
Двадцать четыре. Соколов помнил, что макак было двенадцать, и двенадцать спиралей окружали людей в котельной. Теперь отпечатков стало вдвое больше, и он не хотел думать о том, что это означает. Иван Петрович, словно прочитав его мысли, добавил, что Волков и Соколова по-прежнему находятся в кататоническом состоянии, но ночью медсестра слышала, как из их палаты доносился ритмичный стук. Три удара, пауза, три удара, пауза. Когда она открыла дверь и заглянула внутрь, оба пациента сидели в своих койках с закрытыми глазами и не шевелились. Стук прекратился ровно в тот момент, когда дверь открылась.
Соколов вышел из административного корпуса с ощущением, что земля под ногами стала зыбкой, как тот уплотнённый песок у стены вивария. Он направился к медицинскому блоку, хотя понимал, что его туда не пустят, но ему нужно было увидеть здание при дневном свете. Белые стены блестели на солнце, и ничто снаружи не указывало на то, что внутри происходит нечто, выходящее за рамки медицинской практики. Охранник у входа проводил его взглядом, но не окликнул, и Соколов прошёл мимо, делая вид, что направляется к столовой.
По дороге он встретил Елену Сергеевну, и она впервые за всё время выглядела напуганной, а не просто усталой. Она спросила, правда ли, что двоих нашли в котельной, и Соколов кивнул, не уточняя подробностей. Елена Сергеевна помолчала, затем сказала, что вчера вечером слышала странный звук из третьего сектора, хотя сектор опечатан, и там не должно быть никого и ничего. Звук она описала как скрежет, будто что-то скребёт по металлу изнутри. Она не стала сообщать об этом охране, потому что боялась, что её заподозрят в нарушении карантинного режима или признают психически нестабильной.
Соколов посоветовал ей рассказать всё Ивану Петровичу, и Елена Сергеевна посмотрела на него так, словно он предложил ей прыгнуть с крыши. Она сказала, что не доверяет человеку в гражданском, который появился на острове из ниоткуда и теперь командует всеми, включая начальника лаборатории Петрова. Кстати, добавила она, Петрова никто не видел уже четыре дня, и в его кабинете теперь сидит этот Иван Петрович, а куда делся сам Петров, никто не знает. Может быть, он среди тех пятерых недостающих, которых до сих пор не нашли. Эта мысль не приходила Соколову в голову, и теперь она застряла там, как заноза.
Начальник лаборатории, человек, который руководил всеми исследованиями на острове, включая проект «Сорок», мог быть одним из пропавших. Или одним из тех, кого нашли, но не показали остальному персоналу. Или одним из тех, кого найдут в ближайшие дни в той же позе, с тем же выражением ожидания на лице. Соколов понял, что не знает, кому здесь можно доверять и можно ли доверять вообще кому-либо.
Петрова нашли на следующее утро в помещении, которого не существовало на планах острова. Поисковая группа из четырёх человек обнаружила люк в полу подвала административного корпуса, скрытый под слоем бетонной крошки и ржавых листов железа. Люк вёл в коридор, который тянулся на восток примерно сорок метров и заканчивался небольшой комнатой без окон. Стены комнаты были покрыты теми же спиралями, что и пол котельной, но здесь их нарисовали не углём, а чем-то бурым, въевшимся в штукатурку так глубоко, что отскрести не удалось бы никакими средствами.
Начальник лаборатории сидел в центре комнаты в той же позе, что Волков и Соколова. Скрещённые ноги, руки на коленях ладонями вверх, закрытые глаза. Но в отличие от них Петров не дышал. Врач Дмитрий Иванович, спустившийся в подземелье вместе с поисковой группой, констатировал смерть, наступившую по предварительной оценке не менее трёх суток назад. Причину смерти установить на месте не удалось. На теле не было ни ран, ни следов насилия, ни признаков отравления. Петров просто перестал жить, сидя в темноте под землёй, в комнате, о которой никто на острове не знал.
Соколов узнал об этом от Андрея Николаевича, который входил в поисковую группу и вернулся из подвала с лицом человека, увидевшего нечто несовместимое с рациональной картиной мира. Инженер рассказывал сбивчиво, перескакивая с одной детали на другую, и его руки дрожали так же, как руки Михаила Юрьевича прошлой ночью возле корпуса хранения. Он описал спирали на стенах, и Соколов сразу понял, что рисунок идентичен тому, который он видел на фотографиях из котельной. Двенадцать спиралей, закрученных против часовой стрелки, образующих круг вокруг человека в центре.
Андрей Николаевич добавил деталь, которая заставила Соколова почувствовать холод вдоль позвоночника, несмотря на полуденную жару. В руках у мёртвого Петрова был зажат блокнот. И на последней странице блокнота была запись, сделанная почерком, не похожим на почерк начальника лаборатории. Буквы выглядели так, словно их выводил ребёнок или человек, разучившийся писать. Андрей Николаевич не запомнил всего текста, но одну фразу передал дословно: «Они ждут под водой. Вода уходит, они выходят». После этих слов страница была исчеркана спиралями, нарисованными с такой силой, что бумага прорвалась насквозь в нескольких местах.
Иван Петрович распорядился опечатать подземное помещение и запретил любые упоминания о находке за пределами узкого круга посвящённых. Соколов попал в этот круг автоматически, в силу своего нового статуса наблюдателя, и теперь жалел об этом больше, чем о чём-либо в своей жизни. Он знал слишком много для рядового лаборанта и слишком мало для того, чтобы понять происходящее.
Фраза из блокнота Петрова не выходила у него из головы, и он снова и снова возвращался к ней мысленно, пытаясь найти смысл там, где смысла быть не могло. Вода уходит. Это была правда, которую знал каждый житель острова. Аральское море отступало уже двадцать лет, и линия берега удалялась от построек с каждым сезоном. Там, где раньше плескались волны, теперь простиралась соляная пустыня, белая и мёртвая, непригодная ни для какой жизни. Старожилы рассказывали, что в шестидесятых годах катера швартовались прямо у лабораторного корпуса, а теперь до воды нужно было идти почти два километра по потрескавшейся земле. Вода уходила, и то, что она скрывала, постепенно обнажалось.
Соколов вспомнил разговоры, которые слышал в первые месяцы работы на острове. Местные техники говорили, что дно Арала хранит много тайн, и не все из них связаны с деятельностью полигона. До того, как здесь начали испытывать биологическое оружие, остров был необитаем, но древние карты показывали на его месте какие-то постройки, назначения которых никто не мог объяснить. Археологи сюда не допускались по соображениям секретности, а военные не интересовались историей, пока она не мешала текущим задачам. Теперь Соколов подумал, что, возможно, истории следовало бы заинтересоваться раньше.
Вечером он попросил у Ивана Петровича разрешения осмотреть подземную комнату лично. Человек в гражданском долго смотрел на него, словно оценивая, можно ли доверить такое зрелище психике рядового сотрудника. Затем кивнул и выдал ключ от люка. С Соколовым отправили охранника, молодого парня по фамилии Руслан, который явно предпочёл бы оказаться где угодно, кроме этого подвала.
Они спустились по ржавой лестнице, включили фонари и двинулись по коридору, стены которого были сложены из камня, не похожего ни на что, виденное Соколовым на острове. Камень был чёрным и гладким, как обсидиан, но при ближайшем рассмотрении оказался покрыт мелкими бороздками, образующими узор. Узор напоминал те же спирали, только древние, выбитые в породе задолго до того, как на острове появились первые военные объекты. Соколов провёл пальцами по одной из бороздок и ощутил странную вибрацию, словно камень гудел на частоте, недоступной слуху, но ощутимой кожей. Руслан шёл позади и старался не касаться стен, держась строго посередине коридора.
Комната в конце коридора была пуста, если не считать спиралей на стенах и тёмного пятна на полу там, где сидел Петров. Тело уже увезли в морг, но Соколов всё равно видел его мысленно — сгорбленная фигура с закрытыми глазами и выражением ожидания на мёртвом лице. Он обошёл комнату по периметру, считая спирали, и насчитал двенадцать, как и ожидал. Каждая спираль была нарисована тем же бурым веществом, и теперь вблизи он понял, что это такое. Засохшая кровь, старая и выцветшая, но всё ещё узнаваемая по характерному оттенку и текстуре.
Руслан указал фонарём на потолок, и Соколов поднял голову. Там тоже был рисунок, но не спирали. Круг разделён на двенадцать секторов, и в каждом секторе фигура, отдалённо напоминающая человека, но с пропорциями, искажёнными до неузнаваемости. Слишком длинные руки, слишком маленькая голова, слишком много суставов на каждой конечности. Фигуры стояли лицами к центру круга, словно смотрели вниз на того, кто окажется под ними. На Петрова. На любого, кто сядет в центр спирали.
Соколов сфотографировал потолок служебным аппаратом, который выдали ему вместе с ключом. Вспышка осветила комнату на мгновение, и в это мгновение ему показалось, что фигуры на потолке шевельнулись. Он сказал себе, что это игра света и тени, что глаза обманули его после долгого пребывания в темноте, но руки, державшие фотоаппарат, дрогнули, и следующий снимок вышел смазанным. Руслан спросил, всё ли в порядке, и Соколов ответил, что да, всё в порядке, хотя в порядке не было ничего с того самого дня, когда он обнаружил пустую клетку в третьем секторе.
Они вышли из подвала, и Соколов запер люк, хотя понимал, что замок на ржавой крышке — это иллюзия безопасности. Если то, что нарисовало спирали и убило Петрова, захочет выбраться, никакой замок его не остановит. Он вернул ключ Ивану Петровичу и передал фотоаппарат, кратко описав увиденное. Человек в гражданском слушал молча, затем сказал фразу, которая зацепилась за что-то в памяти Соколова: «Вы не первый, кто это видит, но вы первый, кто вернулся оттуда способным говорить».
Соколов спросил, что случилось с предыдущими. Иван Петрович не ответил, только положил на стол ещё одну папку, тоньше предыдущих, и сказал, что Соколов может ознакомиться с её содержимым, если хочет. Внутри были медицинские карты трёх сотрудников, поступивших в психиатрическое отделение военного госпиталя в Аральске за последние два года. Все трое работали на острове. Все трое были найдены в том же подземном помещении. Все трое, после возвращения на поверхность, потеряли способность говорить и писать, сохранив только одно слово, которое повторяли снова и снова. Слово было на языке, которого никто из врачей не опознал.
Соколов закрыл папку и посмотрел на Ивана Петровича. Он хотел спросить, почему подземную комнату не замуровали после первого случая, почему людей продолжали туда пускать, почему вообще на этом острове происходит то, что происходит. Но вопросы застряли в горле, потому что он уже знал ответ. Военные объекты не закрывают из-за необъяснимых явлений. Необъяснимые явления изучают, классифицируют, пытаются поставить на службу. Проект «Сорок» был не только про нейротропные штаммы. Проект «Сорок» был про всё, что нашли под этим островом.
Ночью умерла Соколова. Медсестра, дежурившая в изоляторе, услышала тот же ритмичный стук, что и прежде, но на этот раз не стала открывать дверь. Она просидела в коридоре сорок минут, слушая три удара, паузу, три удара, паузу, пока звук не прекратился сам собой. Когда она наконец решилась войти, Соколова лежала на полу в центре палаты, а вокруг её тела кто-то выложил из больничных простыней двенадцать спиралей. Волков сидел на своей койке в той же позе, что и раньше, с закрытыми глазами, и на его лице застыла улыбка, которой там не было накануне вечером.
Врач Дмитрий Иванович провёл вскрытие в присутствии Ивана Петровича и зафиксировал причину смерти как острую сердечную недостаточность. Но в протоколе вскрытия была деталь, которую Дмитрий Иванович показал только человеку в гражданском, и которую Соколов узнал позже, когда добрался до копии документа в канцелярии. Сердце Соколовой весило на восемьдесят граммов меньше нормы для женщины её возраста и комплекции. Не атрофия, не болезнь, а именно недостача ткани, словно часть органа просто исчезла, не оставив следов хирургического вмешательства или некроза.
Соколов читал протокол в своей комнате, запершись на оба замка, и пытался найти рациональное объяснение тому, что видел на бумаге. Ткань не может исчезнуть из живого организма без повреждения окружающих структур. Сердце не может продолжать работать, потеряв почти треть своей массы. Но сердце Соколовой работало ещё три дня после того, как её нашли в котельной, и остановилось только прошлой ночью, когда стук в изоляторе звучал особенно долго и ритмично. Соколов подумал о том, что могло забрать эту недостающую ткань, и сразу пожалел, что подумал об этом.
На следующий день Иван Петрович собрал расширенное совещание, на которое пригласили всех, кто имел допуск к материалам проекта «Сорок». В маленьком конференц-зале административного корпуса набралось одиннадцать человек, включая Соколова, и он с удивлением увидел среди присутствующих Елену Сергеевну. Значит, её тоже втянули в круг посвящённых, или она была там с самого начала и просто не показывала этого. На лицах собравшихся Соколов читал ту же смесь страха и усталости, которую видел в зеркале каждое утро, когда брился перед сменой.
Человек в гражданском начал с того, что проект «Сорок» официально приостановлен до выяснения обстоятельств. Эта фраза не означала ничего, потому что проект уже давно вышел за рамки официальных протоколов. Затем Иван Петрович сообщил, что эвакуация некритического персонала начнётся через трое суток, и назвал именно тех, кто останется на острове для продолжения наблюдений. Соколов услышал свою фамилию в списке остающихся и почувствовал, как пол под ногами качнулся, хотя в комнате не было ни ветра, ни движения.
Список включал девятнадцать человек, и все они были так или иначе связаны с событиями последних двух недель. Михаил Юрьевич, с которым Соколов патрулировал периметр; Руслан, спускавшийся с ним в подземную комнату; Елена Сергеевна, слышавшая скрежет из третьего сектора; Борис, зоотехник, отвечавший за животных вивария; Дмитрий Иванович, проводивший вскрытие; ещё четырнадцать имён, каждый из которых Соколов знал в лицо, но теперь смотрел на них иначе, как на людей, отобранных для чего-то, о чём им не сказали прямо.
Соколов поднял руку и спросил, по какому принципу составлен список. Иван Петрович ответил, что остаются те, кто имел прямой контакт с аномальными явлениями и сохранил работоспособность. Формулировка звучала как комплимент, но Соколов услышал в ней другое. Их оставляли не потому, что они были полезны, а потому, что их уже невозможно было безопасно вывести. Что-то связало их с островом, с подземной комнатой, со спиралями и стуком в темноте, и теперь они были частью эксперимента не меньше, чем исчезнувшие макаки.
После совещания Соколов отыскал Бориса в курилке за столовой и спросил напрямую, что тот знает о проекте «Сорок», чего нет в официальных документах. Зоотехник долго молчал, глядя на линию горизонта, где Аральское море сверкало тусклым серебром под пасмурным небом. Затем он рассказал про обезьян, но не про тех двенадцать, что исчезли из клетки, а про других, которых использовали в первой фазе эксперимента ещё в ноябре. Их было шесть, и все они умерли в течение сорока восьми часов после заражения модифицированным штаммом. Смерть наступала одинаково. Сначала кататония, затем ритмичные движения головой, затем остановка сердца.
При вскрытии обнаружилось, что мозг каждого животного потерял значительную часть массы, точно так же, как сердце Соколовой. Ткань исчезла, не оставив следов распада или резорбции. Исследователи списали это на особенности нейротропного штамма и продолжили эксперименты с увеличенной дозой. Новая партия из двенадцати макак показала ту же синхронизацию поведения, которую Соколов уже знал из протоколов, но не умерла. Вместо этого они исчезли из запертой клетки, унеся с собой ответы на все вопросы.
Борис добавил ещё одну деталь, которой не было ни в каких протоколах. За три дня до исчезновения макак он зашёл в третий сектор ночью, чтобы проверить систему поения, которая барахлила. Животные не спали, хотя в помещении было темно и тихо. Все двенадцать сидели лицом к восточной стене, и Борис поклялся, что видел, как их тени двигались не в такт с ними самими. Тени поворачивали головы, когда макаки оставались неподвижны. Тени поднимали руки, когда макаки держали их прижатыми к телу. Борис выбежал из сектора и никому не рассказал об этом до сегодняшнего дня, потому что не хотел, чтобы его сочли сумасшедшим.
Соколов слушал и думал о тенях, о несовпадении движений, о том, что скрывается в темноте, когда люди не смотрят. Он вспомнил отпечатки на стенах, идущие вверх к окнам и крышам. Вспомнил фигуры на потолке подземной комнаты с их изломанными пропорциями и слишком длинными руками. Вспомнил шёпот возле корпуса хранения, который звучал как множество голосов, произносящих одно слово снова и снова. Всё это не складывалось в картину, которую можно было бы описать словами из научного отчёта, но складывалось во что-то другое, более древнее и пугающее.
Вечером Соколов решил нарушить запрет и проникнуть в третий сектор. Он знал, что это безумие, но также знал, что ответы, если они вообще существуют, находятся там, за опечатанной дверью с карантинной лентой. Он дождался, пока сменится охрана на посту у вивария, и подошёл к заднему входу, который использовался только для вывоза биологических отходов. Замок там был старым и поддавался отмычке, которую Соколов изготовил из двух скрепок ещё в юности, когда работал на заводе и открывал шкафчики забывчивых коллег ради мелких одолжений.
Дверь открылась с тихим скрипом, и Соколов вошёл в тёмный коридор, пахнущий дезинфекцией и чем-то ещё, сладковатым и неприятным. Он не включал фонарь, чтобы не привлечь внимания, и двигался на ощупь, считая двери по левой стороне. Третья дверь вела в помещение, где раньше стояла клетка с макаками. Карантинная лента, пересекавшая проём, оказалась разорвана, и концы её свисали по обе стороны, шевелясь от сквозняка, которого в закрытом здании быть не могло.
Соколов переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Постепенно он различил очертания пустой клетки в центре помещения, перевёрнутые поилки на полу и нечто ещё, чего здесь не было в тот день, когда он обнаружил исчезновение животных. На полу вокруг клетки лежало кольцо из чего-то белого и мелкого. Он наклонился и взял щепотку, растёр между пальцами. Соль. Морская соль, принесённая сюда неизвестно кем и выложенная идеальным кругом диаметром примерно в три метра.
В центре круга, внутри клетки, на том самом месте, где он видел рисунок из шерсти, теперь лежал блокнот. Тот самый блокнот, который нашли в руках мёртвого Петрова в подземной комнате. Соколов не стал прикасаться к блокноту. Он стоял на границе соляного круга, глядя на знакомую обложку в клетку, и чувствовал, как что-то удерживает его от следующего шага. Не страх, а нечто более глубокое, инстинкт, который подсказывал, что пересечение этой линии изменит его навсегда.
Блокнот лежал раскрытым, и даже в темноте Соколов видел, что страницы исписаны теми же детскими каракулями, которые описывал Андрей Николаевич. Но Андрей Николаевич не упоминал, что страниц так много, что они топорщились от записей, словно блокнот распух вдвое против первоначального объёма. Он простоял так несколько минут, не решаясь ни войти в круг, ни уйти. Воздух в помещении казался густым и неподвижным, хотя сквозняк по-прежнему шевелил концы карантинной ленты у него за спиной. Тишина была абсолютной. Но в этой тишине Соколов ощущал что-то похожее на низкую вибрацию, слишком глубокую для слуха, ощутимую скорее грудной клеткой, чем ушами. Вибрация исходила от блокнота или от пола под ним, или от чего-то ещё глубже, под фундаментом вивария, под слоями песка и камня, под всем островом.
Решение пришло само. Он достал из кармана служебный фотоаппарат и сделал несколько снимков с того места, где стоял. Вспышка высветила помещение мертвенным белым светом, и в этом свете Соколов увидел то, чего не замечал в темноте. Стены вокруг клетки были исписаны. Не спиралями, как в подземной комнате, а словами, теми же детскими буквами, что и в блокноте. Слова шли рядами от пола до потолка, и все они были одинаковыми. Одно и то же слово повторялось сотни раз, заполняя каждый сантиметр поверхности.
Соколов поднёс фотоаппарат ближе к стене и сфотографировал фрагмент надписи крупным планом. Слово было коротким, всего пять букв, и не принадлежало ни русскому, ни какому-либо другому языку, который он знал. Буквы выглядели кириллическими, но сочетание не образовывало ничего осмысленного. Нгали. Он прочитал это вслух, машинально, едва шевеля губами, и в тот же момент вибрация под ногами усилилась. Ненамного, едва заметно, но достаточно, чтобы он понял: что-то откликнулось.
Он вышел из помещения быстрее, чем вошёл, не оглядываясь и не закрывая дверь. В коридоре было темно, но темнота эта казалась теперь живой, наполненной присутствием, которое он не мог увидеть, но отчётливо ощущал. Соколов дошёл до заднего выхода, выскользнул наружу и только тогда позволил себе глубоко вдохнуть ночной воздух, пахнущий солью и ржавчиной. Руки дрожали так сильно, что он едва удержал фотоаппарат, пряча его во внутренний карман куртки.
Утром он отнёс плёнку в лабораторию для проявки, не объясняя, где сделаны снимки. Лаборант, работавший с фотоматериалами, не задал вопросов. На острове давно научились не спрашивать лишнего. Через два часа Соколов получил конверт с отпечатками и просмотрел их в своей комнате при дневном свете. Снимки вышли чёткими, и слово на стене читалось ясно. Нгали.
Он выписал его на листок бумаги и пошёл к Ивану Петровичу, понимая, что признание в нарушении карантина будет стоить ему, как минимум, места в списке остающихся. Человек в гражданском выслушал его рассказ без единого признака удивления или гнева. Он посмотрел на фотографии, затем на листок со словом, затем снова на Соколова. После долгой паузы он достал из сейфа за спиной папку, которую Соколов раньше не видел, и положил на стол. Папка была толстой, потрёпанной и явно старой, обложка выцвела до желтизны, а углы обтрепались от частого использования. На корешке была наклейка с номером и грифом, дата на котором указывала 1949 год.
Иван Петрович открыл папку и показал Соколову первую страницу. Это был отчёт об экспедиции, проведённой на остров Возрождение за три года до начала строительства полигона. Экспедицию организовало ведомство, название которого было вымарано чёрной тушью, но характер документа не оставлял сомнений в его происхождении. Исследователи обнаружили на острове руины сооружения, возраст которого оценили в несколько тысяч лет, и провели раскопки, длившиеся четырнадцать дней. На пятнадцатый день экспедиция была экстренно эвакуирована, а все материалы засекречены.
Продолжение следует...