— Да что за ерунда тут происходит?!
Светлана выкрикнула эти слова в пустоту салона автомобиля, с силой ударяя ладонями по рулю. Костяшки пальцев отозвались тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у неё внутри. Она заглушила мотор, и тишина дачного поселка навалилась на неё, плотная и звенящая, нарушаемая лишь далеким лаем собак и... странным, ритмичным шарканьем, доносящимся с её участка.
Она вышла из машины, глубоко вдохнула, надеясь ощутить привычный аромат нагретой хвои и свежескошенной травы, но вместо этого в нос ударил густой, удушливый запах прелого навоза и аммиака. Этот запах был настолько плотным, что казалось, его можно потрогать руками. Он забивал легкие, оседал на одежде и мгновенно перечеркивал все мечты о спокойных выходных с книгой и бокалом вина.
Светлана толкнула калитку, которая почему-то была не заперта, и застыла на пороге собственного рая, превращенного в ад.
Ещё неделю назад здесь расстилался безупречный английский газон. Это была её гордость, её детище. Три года она воевала с одуванчиками, вычесывала сухую траву специальными граблями, подбирала удобрения и настраивала систему автополива так, чтобы каждая травинка была изумрудной и упругой. Это было зеленое море, по которому было так приятно ходить босиком. Теперь моря не было.
Участок выглядел так, словно по нему прошел танковый взвод, а затем решил окопаться.
Идеальная зеленая гладь была варварски вспорота. Черные, жирные борозды перекопанной земли тянулись от забора до самой террасы, напоминая шрамы. Куски дерна валялись тут же, корнями вверх, высыхая на майском солнце. А прямо по центру, там, где Света планировала поставить шезлонг и зонтик, возвышалась огромная, дымящаяся куча навоза, вокруг которой уже начали виться первые жирные мухи.
— О, Света! Явилась, не запылилась! — раздался бодрый голос со стороны бывшей зоны барбекю.
Нина Ивановна, мать Сергея, выпрямилась, опираясь на черенок лопаты. Она выглядела как полководец-победитель на руинах взятой крепости. На ней были старые, растянутые на коленях трико, выцветшая футболка с пятном на животе и галоши на босу ногу. Её лицо, красное от усердия и жары, лоснилось потом, а в глазах горел фанатичный огонь земледельца.
Светлана сделала несколько неуверенных шагов по дорожке, боясь сойти на то, что раньше было газоном. Её дорогие белые кроссовки тут же покрылись слоем пыли, поднявшейся от перекопанной земли.
— Что это? — спросила она тихо, обводя рукой разрушенный пейзаж. Голос отказывался повиноваться, застревая в горле комком обиды. — Нина Ивановна, что вы наделали?
Свекровь воткнула лопату в землю с характерным хрустом, от которого у Светланы дернулся глаз, и стянула грязную перчатку.
— Что значит «наделали»? — искренне удивилась она, уперев руки в широкие бока. — Порядок наводим. Ты посмотри, сколько земли у тебя пропадает! Три года смотрю — сердце кровью обливается. Сорняк один растет, стрижешь его, стрижешь, а толку? Ни огурца, ни помидора. Тьфу, срамота.
— Это не сорняк, — Светлана почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Это газон. Рулонный газон сорта «мятлик луговой». Я за него сто пятьдесят тысяч отдала, не считая укладки! Вы понимаете, что вы только что уничтожили сто пятьдесят тысяч рублей?
Нина Ивановна пренебрежительно махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Да хоть миллион. Трава она и есть трава. Есть её нельзя, в банку не закатаешь. А земля кормить должна. Времена сейчас, Света, тяжелые, нестабильные. Сегодня у тебя есть деньги на твою траву, а завтра зубы на полку положишь. А тут — свой лучок, своя картошечка. Натуральное всё, без химии! Ты мне еще спасибо скажешь зимой, когда баночку соленых огурчиков откроешь.
Она наклонилась, подхватила пластиковое ведро и щедро плеснула из него коричневую жижу прямо под корни любимого Светиного жасмина. Куст жалобно дрогнул.
— Не смейте! — взвизгнула Светлана, бросаясь вперед. — Не смейте лить это под мои цветы! Вы сожжете корни!
— Не сожгу, это коровяк, чистое золото, — огрызнулась Нина Ивановна, но ведро всё же поставила. — И не ори на мать. Я тут, между прочим, с шести утра спину гну. Для вас же, дураков, стараюсь. Сергей вон тоже весь в мыле, парник собирает.
Светлана замерла. Имя мужа прозвучало как контрольный выстрел. Она перевела взгляд вглубь участка, туда, где за кустами сирени (слава богу, пока еще живыми) слышался металлический лязг.
— Сергей здесь? — переспросила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Он знал?
— А то как же! — самодовольно усмехнулась свекровь. — Он меня и привез. И навоз заказал. Хороший сын, хозяйственный. Не то что некоторые, только бы на шезлонге лежать да пузо греть.
Светлана медленно повернула голову и посмотрела на свой идеальный, выстраданный участок. Везде, куда падал взгляд, царил хаос. Пластиковые стаканчики с рассадой помидоров стояли рядами прямо на дорожках, перегораживая проход. Мешки с грунтом были свалены горой у крыльца. Какие-то ржавые дуги валялись там, где она планировала сделать зону для йоги. Это было не просто вторжение. Это была оккупация.
— Это мой дом, — проговорила Светлана, чеканя каждое слово. — Я купила его за два года до знакомства с вашим сыном. Это моя земля. И я не давала разрешения устраивать здесь колхоз.
Нина Ивановна нахмурилась. Её лицо, до этого выражавшее лишь снисходительное превосходство, теперь стало жестким и злым.
— Твоё-моё... — передразнила она. — Семья у нас, Света, или акционерное общество? Жена должна о пропитании думать, о доме, а не о красоте своей пустой. Вот ты приехала, нарядилась, а толку с тебя? Бери вон тяпку, там, у забора, я грядку под морковь наметила. Разбей комья, а то засохнут — ломом не прошибешь.
Она кивнула в сторону инвентаря, валявшегося в грязи, словно отдавала приказ батрачке.
— Вы не слышите меня? — Светлана шагнула к ней, игнорируя то, что её кроссовки окончательно утонули в рыхлой земле. — Я требую, чтобы вы немедленно прекратили копать. Прямо сейчас. Уберите навоз. Соберите свои ведра. И восстановите мне газон.
Свекровь расхохоталась. Это был грубый, лающий смех человека, который абсолютно уверен в своей правоте и безнаказанности.
— Восстановить? Ты смеешься, девка? Да я тут полдня горбатилась, дерн этот снимала! Тяжелый, зараза, как камень. Куда я тебе его обратно прилеплю? Всё, нет твоей травы. Теперь тут будет еда. И не зыркай на меня так. Лучше иди переоденься, сними эти белые тапки, смотреть смешно. Работы непочатый край, а она стоит, права качает. Солнце ещё высоко, успеем картошку посадить.
Светлана поняла, что разговаривать бесполезно. Перед ней стояла стена. Бетонная стена, укрепленная годами советского дефицита и уверенностью в том, что любой клочок земли обязан приносить урожай, даже если хозяин земли против.
Она развернулась и, переступая через комья земли и разбросанные инструменты, направилась туда, где слышался звон металла. Туда, где прятался настоящий виновник этого кошмара.
Светлана обогнула разросшийся куст сирени, ветки которого хлестнули её по плечу, и замерла. Картина, открывшаяся ей, была достойна пера автора постапокалиптических романов. На том самом месте, где она планировала этим летом поставить надувной бассейн, теперь возвышался уродливый металлический скелет. Ржавые дуги, словно ребра гигантского доисторического зверя, торчали из земли, перекрывая вид на лес.
Сергей, её муж, стоял на коленях в грязи и с остервенением крутил гаечным ключом болт на стыке конструкций. На нём были старые джинсы, которые Света давно собиралась выбросить, и майка-алкоголичка, пропитавшаяся потом. Услышав шаги, он вздрогнул, выронил ключ и поднял голову. В его глазах метнулось виноватое выражение, которое тут же сменилось глухой, упрямой обороной.
— Сережа, — тихо произнесла Светлана, чувствуя, как дрожат руки. — Что это за монстр?
Сергей поднялся, отряхивая колени. Грязь размазалась по джинсам бурыми пятнами.
— Это не монстр, Света, это теплица. Шесть на три метра. Усиленный профиль, снеговую нагрузку держит отлично. Мама нашла по скидке у знакомых, грех было не взять.
— По скидке? — Светлана истерически хохотнула. — Ты притащил на мой участок ржавую груду железа, потому что она была по скидке? Сергей, мы же договаривались! Никаких грядок, никаких парников. Только газон, цветы и зона отдыха. Ты помнишь? Ты сам кивал и говорил: «Да, дорогая, конечно, дорогая».
Муж отвел взгляд, разглядывая свои грязные ногти.
— Ну, обстоятельства меняются, Свет. Мама права, цены растут. Свои помидоры — это подспорье. Да и маме занятие нужно, она на пенсии скучает, чахнет в четырех стенах. А тут воздух, движение. Что тебе, жалко куска земли? У тебя тут десять соток, хоть конем гуляй.
— Мне жалко не земли, — отчеканила она, подходя к нему вплотную. — Мне жалко себя. Я работаю по двенадцать часов в сутки не для того, чтобы в выходные спотыкаться о ведра и нюхать навоз. Я хочу лежать на шезлонге и смотреть на траву, а не на этот… скелет. Разбирай.
— Что? — Сергей вытаращил глаза. — Ты шутишь? Мы его полдня собирали! Тут болтов сотня, некоторые прикипели, пришлось срезать. Я не буду это разбирать.
— Разбирай, я сказала! — голос Светланы стал жестким, как удар хлыста. — Или я вызову рабочих, и они распилят это болгаркой и сдадут на металлолом.
В этот момент кусты затрещали, и на «сцену» вышла Нина Ивановна. Она несла охапку поликарбонатных листов, сгибаясь под их весом, но при этом умудрялась выглядеть угрожающе.
— Я не позволю тебе превращать мою дачу в огород для твоей матери! Я этот дом покупала для отдыха, а не для того, чтобы твоя мамаша там командовала и заставляла меня грядки копать!
— Кто тут пилить собрался? — гаркнула она, с грохотом сваливая листы на землю. — Ишь, командирша выискалась! Ты, милочка, хоть один гвоздь в своей жизни забила, чтобы чужой труд ломать?
— Это мой участок, Нина Ивановна, — Светлана повернулась к свекрови. — И ваш труд здесь — это вандализм. Вы испортили ландшафтный дизайн.
— Ландшафтный дизайн! — передразнила свекровь, уперев руки в боки. — Слова-то какие модные знаем. А по-русски это называется — лень и безалаберность. Земля у неё пустует, травой заросла, а она это дизайном кличет. Ты, Света, эгоистка махровая. Только о себе думаешь. А о семье кто подумает? Мужика кормить надо нормальной едой, а не пиццей твоей заказной. У Сережи гастрит скоро будет от твоей стряпни.
— У Сергея гастрит от ваших жирных котлет, которые вы ему судочками возите, — парировала Светлана. — И не надо прикрываться заботой о семье. Вы это делаете для себя. Вам скучно, и вы решили превратить мою жизнь в филиал вашего колхоза.
Нина Ивановна шагнула к ней, нависая своей массивной фигурой. От неё пахло потом, землей и какой-то древней, тяжелой злостью.
— Да как у тебя язык поворачивается? Я для вас же спину гну! А ты стоишь тут, чистенькая, маникюр свой бережешь. Белоручка. Тьфу! Смотреть противно. Баба должна уметь работать, а не только задницу в офисе греть. Вот, держи, — она пихнула Светлане в руки тяжелый моток бечевки. — Нечего языком чесать. Иди, подвязывай малину у забора, пока мы каркас обшиваем. Хоть какая-то польза от тебя будет.
Светлана отшатнулась, и моток упал в грязь.
— Я не буду ничего подвязывать. И копать не буду. И полоть. Я приехала отдыхать.
— Отдыхать она приехала! — взвизгнула Нина Ивановна, обращаясь к небу. — Сережа, ты слышишь? Она устала! Бумажки перекладывать устала! А мать, значит, двужильная? Мать может на жаре пахать, пока королева прохлаждается?
Сергей, который всё это время пытался слиться с каркасом теплицы, наконец подал голос:
— Свет, ну правда. Мама же помогает. Некрасиво получается. Она старается, а ты... Ну возьми тяпку, постой рядом для вида хотя бы. Что тебе стоит?
Светлана посмотрела на мужа с непередаваемым выражением брезгливости. В этот момент она увидела не любимого мужчину, а безвольное желе, которое боится расстроить мамочку больше, чем предать жену.
— Ты серьезно? — спросила она тихо. — Ты хочешь, чтобы я взяла тяпку и делала вид, что мне это нравится? Чтобы твоя мама утвердилась в мысли, что она здесь хозяйка?
— Да она и так здесь хозяйка! — вмешалась Нина Ивановна, поднимая с земли гаечный ключ. — Потому что хозяин тот, кто на земле работает, кто в неё душу вкладывает. А ты — так, дачница выходного дня. Приехала-уехала. А огурцам полив нужен каждый день. Так что слушай меня внимательно, дочка. Теплица будет стоять здесь. Точка. А вон там, — она махнула рукой в сторону аккуратной беседки, увитой девичьим виноградом, — на следующий год я планирую тыквы посадить. Беседка твоя всё равно без дела стоит, только место занимает. Снесем её, там солнце хорошее.
У Светланы потемнело в глазах. Беседка была её любимым местом. Там она пила кофе по утрам, там читала, там они с Сергеем когда-то мечтали о будущем ребенке.
— Вы не тронете беседку, — сказала она ледяным тоном.
— Трону, еще как трону, — усмехнулась свекровь, чувствуя свою безнаказанность. — И розарий твой перекопаю, там земля под клубнику идеальная. Хватит в игрушки играть, взрослеть пора. Жизнь — это труд, Света. Тяжелый, грязный труд. И чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя. А пока — марш на кухню, обед готовь. Работников кормить надо.
Нина Ивановна отвернулась, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена, и с громким стуком ударила ключом по металлической дуге, проверяя крепление. Звук металла резанул по нервам, как ножом по стеклу.
Светлана стояла, глядя на широкую спину свекрови и сутулую фигуру мужа, который покорно подавал матери шурупы. Они были командой. Единым организмом, спаянным общей целью — превратить её оазис в плантацию. А она была лишней. Чужеродным элементом, мешающим посевной.
Внутри что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел, и на смену растерянности пришла холодная, расчетливая решимость. Светлана поняла: разговоры закончились. Пришло время действий.
Светлана сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Воздух, пропитанный запахом навоза и свежевскопанной сырой земли, казался ядовитым. Она смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Куда делся тот внимательный, интеллигентный парень, с которым они пили вино на этой самой террасе и обсуждали книги? Перед ней стоял потный, грязный мужик с бегающими глазами, который прятался за широкой спиной своей матери.
— Сергей, отойди от теплицы, — тихо, но твердо сказала она. — Подойди ко мне. Нам нужно поговорить. Без мамы.
Сергей нерешительно переступил с ноги на ногу, бросив быстрый взгляд на Нину Ивановну. Та лишь фыркнула, скрестив могучие руки на груди, всем своим видом показывая: «Ну давай, попробуй, подкаблучник».
— Говори здесь, Света, — буркнул он, не двигаясь с места. — У нас от матери секретов нет. Мы одна семья. Или ты забыла?
— Семья? — Светлана почувствовала, как горечь подступает к горлу. — Семья — это когда решения принимаются вместе. Семья — это уважение к чужому труду и чужой собственности. А то, что вы устроили — это рейдерский захват. Ты ведь знал, Сережа. Ты знал, как я люблю этот газон. Ты знал, сколько сил я в него вложила. И ты молчал. Ты улыбался мне в лицо всю неделю, а сам планировал вот это?
Она обвела рукой изуродованный участок.
— Да потому что с тобой бесполезно разговаривать! — вдруг взорвался Сергей. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты же зациклена на своей траве! «Ах, мой газон, ах, мои туи»! А то, что матери нужно чувствовать себя полезной, тебе плевать? То, что нам нужны нормальные продукты, тебе плевать? Ты эгоистка, Света. Махровая эгоистка. Живешь для себя, тратишь деньги на ерунду, а о будущем не думаешь.
— О каком будущем, Сережа? О тонне кабачков, которые мы будем выбрасывать в октябре, потому что никто их не ест? — Светлана шагнула к нему, не обращая внимания на грязь, хлюпающую под ногами. — Или о том будущем, где твоя мама будет приходить в мою спальню и указывать, какие занавески мне вешать, потому что «так практичнее»?
— А хоть бы и так! — встряла Нина Ивановна. Она подошла вплотную, обдав Светлану тяжелым запахом пота и дешевого табака. — Я жизнь прожила, я лучше знаю! А ты, пигалица, еще нос не доросла старших учить. Дом у неё, видите ли! Да если бы не мужик в доме, тут бы давно всё бурьяном поросло и крыша рухнула. Сережа тут хозяин, он мужик! А где мужик, там и порядок должен быть, а не цветочки-василечки.
Светлана перевела взгляд на мужа, ожидая, что он одернет мать. Что он скажет: «Мама, не смей так разговаривать с моей женой. Этот дом купила она, и она платит за его содержание». Но Сергей молчал. Он смотрел в землю, ковыряя носком ботинка выкорчеванный кусок дерна.
— Ты согласен с ней? — спросила Светлана почти шепотом. — Ты считаешь, что я здесь никто? Что мое мнение ничего не значит?
Сергей поднял голову. В его взгляде не было любви. Там было раздражение усталого человека, которого отвлекают от «важного дела» какой-то ерундой.
— Свет, не начинай истерику, — поморщился он. — Мама дело говорит. Земля должна работать. Ты ведешь себя как собака на сене. Сама не пользуешься и другим не даешь. Да, дом твой по документам, но живем-то мы вместе. Значит, и решать должны вместе. Большинством голосов. А нас с мамой двое. Так что смирись. Теплица будет стоять здесь. И грядки будут. А если хочешь загорать — иди на балкон в городской квартире.
Внутри у Светланы что-то оборвалось. Словно лопнула натянутая струна, удерживающая конструкцию их брака. Она поняла, что перед ней чужой человек. Не просто чужой, а враг. Соучастник. Он не защищал её не потому, что боялся матери. Он не защищал её, потому что искренне считал, что она неправа. Он ненавидел её «английский газон» так же сильно, как и Нина Ивановна. Для них обоих её стремление к красоте и отдыху было чем-то порочным, враждебным, требующим немедленного искоренения лопатой и навозом.
— Значит, большинством голосов? — переспросила она, чувствуя странную, ледяную пустоту в груди. Ярость ушла, уступив место холодному расчету. — И ты, Сергей, считаешь нормальным, что вы за моей спиной сговорились, приехали сюда, сломали то, что я строила, и теперь ставите меня перед фактом?
— Мы хотели как лучше! — рявкнул Сергей. — Чтобы у нас были свои овощи! Господи, из-за чего сыр-бор? Из-за травы? Она новая вырастет!
— Не вырастет, — сказала Нина Ивановна авторитетно, подбоченясь. — Я там солью посыпала, где дорожки будут, чтоб не лезла, зараза. Так что не надейся. Тут теперь огород будет, настоящий, хозяйский. И ты, милочка, давай-ка, меняй тон. Бери ведро и иди за водой. Рассаду отливать надо, пересохла вся, пока мы с тобой лясы точим.
Свекровь демонстративно пнула пустое ведро в сторону Светланы. Оно с грохотом прокатилось по плитке дорожки и ударилось о ногу Светланы. Грязное, ржавое ведро.
— Ну чего стоишь? — поддакнул Сергей, уже увереннее. Он почувствовал поддержку, почувствовал, что жена сломлена и замолчала. — Давай, Свет. Помоги матери. К вечеру управимся, шашлык пожарим. Я мясо замариновал, как ты любишь. Отметим начало дачного сезона.
Он улыбнулся. Кривой, заискивающей и одновременно торжествующей улыбкой. Улыбкой победителя, который уверен, что жертва смирилась и приняла новые правила игры.
Светлана посмотрела на ведро у своих ног. Потом на Сергея, который уже поворачивался к теплице, и на Нину Ивановну, которая с видом генералиссимуса оглядывала свои владения.
Они действительно верили, что всё нормально. Что так и должно быть. Что можно просто взять и переломать человеку жизнь, пространство, мечты, а потом дать ему в руки ведро и сказать: «Работай, это для твоего же блага». Они не видели в ней личность. Они видели в ней ресурс. Рабочую силу. Приложение к участку.
— Хорошо, — тихо сказала Светлана.
— Что? — не расслышал Сергей, гремя ключами.
— Я сказала: хорошо, — повторила она громче. — Я вас поняла. Большинством голосов. Земля не должна простаивать.
— Ну вот и умница! — обрадовалась Нина Ивановна, хлопнув в ладоши. — Давно бы так! А то гонору-то было, гонору! Видишь, Сережа, я же говорила: с бабой надо построже, она тогда шелковая становится. Бери, Света, ведра, иди к колонке. А мы пока поликарбонат прикрутим.
Светлана медленно наклонилась. Но вместо того чтобы взять ведро, она подняла с земли ящик с рассадой помидоров. Рассада была чахлая, вытянувшаяся, с желтоватыми листьями, но Нина Ивановна смотрела на неё с нежностью.
— Осторожнее там, не помни, сорт элитный, «Бычье сердце», — крикнула свекровь.
Светлана посмотрела на ящик, потом на забор, за которым начинался глубокий овраг, заросший крапивой. В её голове сложился пазл. Последний фрагмент встал на место. Больше не было сомнений, жалости или страха. Было только одно желание — очистить свою территорию. Любым способом.
Она крепче перехватила ящик и медленно, с достоинством направилась не к грядкам, а к калитке.
Светлана шла к забору размеренным, чеканным шагом. Ящик с рассадой «Бычье сердце» слегка покачивался в её руках. Нина Ивановна, наблюдавшая за этим маневром, сначала нахмурилась, а потом одобрительно кивнула, решив, видимо, что невестка просто ищет более удобное место, чтобы поставить ценный груз.
— Правильно, Света, в тень их пока, в тень! — крикнула она, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — А то солнце печет, повянут, пока мы грядки докопаем. Ставь вон туда, под забор, и беги за перцами. Их тоже надо...
Договорить она не успела. Светлана подошла к краю участка, где сетка-рабица была временно снята для заезда грузовика с навозом, и с размаху, словно метатель молота на олимпиаде, запустила ящик в овраг.
Пластмассовая тара описала красивую дугу в воздухе. Перевернувшись в полете, ящик выплюнул из себя комья земли и зеленые стебли, а затем с гулким треском исчез в густых зарослях крапивы и лопухов на дне оврага.
На даче воцарилась тишина. Такая плотная и ватная, что было слышно, как жужжит жирная муха над кучей навоза. Сергей выронил шуруповерт. Нина Ивановна застыла с открытым ртом, напоминая рыбу, вытащенную на берег. Её глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит.
— Ты... ты что наделала? — просипела свекровь, хватаясь за сердце. — Это же «Бычье сердце»... Я его с февраля на подоконнике... Под лампой... Ты что, спятила, девка?!
Светлана молча развернулась и пошла обратно к дому. Её лицо было абсолютно спокойным, лишенным каких-либо эмоций. Это было лицо хирурга, ампутирующего гангренозную конечность. Она подошла к следующему ящику, где томились перцы.
— Стой! Не смей! — взвизгнул Сергей, наконец обретя дар речи. Он бросился к жене, пытаясь перехватить её руку. — Ты больная? Мама старалась, растила! Это же деньги, труд!
Светлана резко ушла в сторону, и Сергей, поскользнувшись на размокшей глине, нелепо взмахнул руками, едва удержав равновесие.
— Труд? — переспросила она, поднимая ящик с перцами. — Ты называешь трудом уничтожение моего газона? Ты называешь трудом превращение моего места отдыха в свинарник? Нет, Сережа. Это не труд. Это вредительство. А с вредителями поступают так.
Второй ящик полетел следом за первым. Глухой удар о дно оврага прозвучал как погребальный колокол по их семейной жизни.
— Ах ты, тварь! — взревела Нина Ивановна.
Она забыла про возраст, про давление и больную спину. Она ринулась на Светлану, как танк, выставив вперед грязные руки с обломанными ногтями. В её глазах плескалась чистая, незамутненная ненависть.
— Я тебя сейчас лопатой перешибу! Я тебя научу старших уважать! Мои помидоры! Мои труды!
Светлана не шелохнулась. Она просто посмотрела на свекровь таким ледяным, пустым взглядом, что Нина Ивановна невольно затормозила в метре от неё, словно наткнувшись на невидимую стену. В этом взгляде не было страха. Там было обещание чего-то гораздо более страшного, чем драка.
— Только троньте меня, — тихо сказала Светлана. — И вы полетите следом за помидорами. Я не шучу.
Нина Ивановна задохнулась от возмущения, хватая ртом воздух.
— Сережа! Ты видишь? Ты видишь, что она творит? Она же бешеная! Скрути её! Забери ключи! Выгони её отсюда!
Сергей стоял между двумя женщинами, растерянный, жалкий, перемазанный грязью. Он переводил взгляд с красного лица матери на бледное, решительное лицо жены.
— Свет, ну правда, перебор... — забормотал он. — Ну зачем так? Ну погорячились, ну ладно... Но рассаду-то зачем? Давай успокоимся, поговорим...
— Разговаривать мы будем в суде, — отрезала Светлана. — Или через нотариуса.
Она обошла мужа, как обходят столб, и направилась к машине. По пути она с силой пнула ведро с навозной жижей. Густая, вонючая жидкость выплеснулась прямо на джинсы Сергея и на его новые кроссовки. Он отскочил, матерясь, но Светлана даже не обернулась.
Она села в свой кроссовер, заблокировала двери и опустила стекло ровно на два пальца. Сергей подбежал к водительской двери и дернул ручку. Заперто.
— Света, открой! Света, прекрати этот цирк! Нам ехать надо, мне завтра на работу! — он забарабанил грязным кулаком по стеклу. — Ты что удумала?
Светлана посмотрела на него сквозь тонированное стекло.
— Ты остаешься здесь, Сережа. Ты и твоя мама. Вы же так хотели работать на земле? Наслаждайтесь. Земля не должна простаивать.
— В смысле остаемся? — он перестал стучать. До него начал доходить смысл происходящего. — Ты не можешь нас тут бросить. У нас нет машины. Автобусы отсюда не ходят до понедельника.
— Это ваши проблемы, — равнодушно бросила она. — Пешком до станции пятнадцать километров. Полезно для здоровья. Свежий воздух, природа... Всё, как вы любите.
— Света, не дури! — к машине подошла Нина Ивановна. Она тяжело дышала, держась за сердце. — У нас еды нет! Мы всё мясо в твоей машине оставили, в сумке-холодильнике! Воды нет питьевой! Открой немедленно!
— Еда в багажнике. И она уезжает со мной, — Светлана нажала кнопку запуска двигателя. Мотор мягко заурчал. — Ключи от дома, кстати, тоже у меня. И дубликаты. И ключи от ворот. Замок на калитке я закрыла, когда заходила, а ключ... ой, кажется, я его уронила где-то в овраге. Вместе с помидорами.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Нина Ивановна, понимая, что они остаются на перекопанном участке, без крыши над головой, без еды, воды и с кучей навоза вместо постели. — Это статья! Оставление в опасности!
— Никакой опасности. На улице плюс восемнадцать, не замерзнете. В теплице переночуете, вы же её так старательно собирали. Пленкой укроетесь.
Светлана включила передачу.
— Дачу я выставляю на продажу завтра утром, — сказала она, глядя прямо в глаза мужу. — Риелтор приедет во вторник делать фото. К этому времени уберите отсюда свой хлам, навоз и эту уродливую конструкцию. Если участок будет в таком же виде, я найму бульдозер, и он сгребет всё это дерьмо вместе с вашими вещами в овраг. Я не шучу, Сергей. Ты меня знаешь.
— Света... — Сергей побледнел. — Это же и мои деньги... Мы же семья...
— Были семьей, — поправила она. — Ровно до того момента, как ты решил, что моим мнением можно подтереться ради маминых прихотей. Теперь каждый сам за себя. На развод подам через Госуслуги. Вещи свои заберешь у консьержа, я выставлю чемоданы в подъезд сегодня вечером.
Она нажала на газ. Машина рванула с места, подняв облако пыли. Сергей отскочил в сторону, едва не упав в грядку, которую мать так любовно размечала час назад.
В зеркале заднего вида Светлана увидела, как уменьшаются две фигурки посреди черного, перекопанного поля. Одна — грузная, размахивающая руками и, видимо, проклинающая всё на свете. Вторая — сутулая, поникшая, стоящая по колено в грязи. Они остались одни. Наедине со своей землей, своим навозом и своей «правотой».
Светлана выехала на трассу, открыла все окна и люк, впуская в салон свежий ветер, чтобы выветрить даже малейший запах этого кошмарного дня. Она чувствовала не боль, не сожаление, а невероятную, звенящую легкость. Словно вместе с ящиками рассады она вышвырнула из своей жизни огромный, грязный и душный груз, который тащила на себе слишком долго.
Впереди была пустая дорога, чистая квартира и тишина. Идеальная тишина, которую никто не посмеет нарушить стуком лопаты…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ