— Срамота... Господи, какая же срамота. Намажутся, как клоуны, и идут хвостом вертеть. А сын горбатится, сын жилы рвет...
Этот бубнящий, скрипучий голос пробивался даже сквозь шум воды в душевой кабине. Виктория замерла с мочалкой в руке. Ей показалось, или в спальне действительно кто-то был? Она выключила воду, прислушиваясь. Сердце гулко ударило в ребра. В квартире должна была быть тишина — Максим уехал на объект еще в шесть утра, а она специально взяла отгул, чтобы спокойно, без спешки собраться на юбилей компании.
В наступившей тишине раздался звук, от которого у любой женщины внутри всё сжалось бы в ледяной комок. Это был хруст. Сухой, звонкий треск ломающегося дорогого пластика, за которым последовал глухой, влажный шлепок.
— Ишь, накупила... Тюбиков, баночек. Все деньги из дома, все в помойку...
Виктория похолодела. Она узнала этот голос. Нина Сергеевна. Свекровь, у которой были ключи «на экстренный случай», но которая считала любой свой визит экстренной необходимостью спасения семьи от чего бы то ни было.
Вика схватила полотенце, кое-как обмоталась им, едва не поскользнувшись на мокром кафеле, и рывком распахнула дверь ванной. В нос сразу ударил резкий, тошнотворный запах — смесь дорогих французских духов, спирта и какой-то химической пудровой горечи. Этот запах был слишком густым, концентрированным, как в парфюмерном магазине, где разбилась витрина.
То, что она увидела в спальне, заставило её застыть в дверном проеме, вцепившись побелевшими пальцами в махровую ткань.
Нина Сергеевна стояла у её туалетного столика — святая святых, места, которое Виктория обустраивала с любовью и трепетом. Свекровь, одетая в свое вечное, пахнущее нафталином и жареным луком пальто, которое она даже не удосужилась снять, напоминала огромную серую моль, пожирающую всё красивое вокруг. В руках она держала плотный черный мешок для строительного мусора.
— Нина Сергеевна? — голос Виктории дрогнул, сорвавшись на сиплый шепот. — Что вы делаете?
Свекровь даже не обернулась. Она была занята. Она вершила суд. С методичностью мясника, разделывающего тушу, она брала с белоснежной поверхности столика флаконы и тюбики. В её действиях не было суеты, только тяжелая, фанатичная уверенность.
Вот её рука, грубая, с короткими ногтями, схватила тяжелый стеклянный флакон тонального крема люксового бренда — того самого, на который Вика откладывала с премии. Нина Сергеевна не просто бросила его в мешок. Нет, это было бы слишком просто. Она с силой надавила на помпу, выпуская длинную струю бежевого крема прямо на дно пакета, потом еще раз и еще, пока флакон не опустел наполовину. А затем, с кряхтением, ударила горлышком о край стола. Стекло жалобно звякнуло, пошла трещина.
— Грязь, — выплюнула свекровь, швыряя изуродованный флакон в пакет. — Всё это грязь. Личину свою прячете, маскируетесь. Честной бабе прятать нечего.
— Вы что, с ума сошли?! — Вика наконец обрела дар речи и сделала шаг вперед, ощущая, как по спине течет холодная вода с волос. — Положите на место! Это стоит бешеных денег!
— Денег? — Нина Сергеевна медленно повернулась. В её блеклых глазах горел огонь праведного безумия. — Вот именно, денег! Моего сына денег! Ты же его доишь, как корову, паразитка! Я нашла чеки, я всё видела!
Она схватила палетку теней. Это была лимитированная коллекция, настоящее произведение искусства в золотистом футляре. Свекровь раскрыла её, и Вика с ужасом увидела, как толстый, шершавый палец старухи с силой вдавливается в нежные, бархатистые квадратики спрессованной пыльцы. Свекровь давила, крошила, смешивая перламутр и матовые оттенки в грязное, серо-бурое месиво.
— Краска для шлюх, — процедила она, глядя Вике прямо в глаза и сдувая с пальца разноцветную пыль. — Только падшие женщины так глаза малюют. Чтобы мужиков чужих завлекать. А у тебя муж есть! Тебе зачем морду раскрашивать? Кому ты сигнализируешь, а?
— Не смейте! — взвизгнула Вика, видя, как палетка летит в черное жерло пакета, падая прямо в лужу выдавленного тонального крема.
— Смею! — рявкнула в ответ Нина Сергеевна, и её лицо перекосило от злобы. — Я мать! Я спасаю его дом от разорения и блуда! Ты посмотри, сколько тут всего! Тут на машину хватило бы, а ты всё на рожу свою мажешь! Думаешь, я не знаю, зачем это всё? Думаешь, я слепая?
Она сгребла в охапку горсть помад. Футляры застучали друг о друга, как пули. Свекровь начала открывать их одну за другой. Щелчок — выкручивание — и она с силой вдавливала алые, розовые, бордовые стики большим пальцем внутрь, ломая их у основания, превращая идеальную форму в бесформенные пеньки.
— Это вандализм! Я полицию вызову! — Вика задыхалась от бессилия и абсурдности происходящего. Она стояла босиком на ковре, в одном полотенце, и смотрела, как уничтожается то, что составляло её маленькую женскую радость.
— Вызывай! — захохотала Нина Сергеевна, и этот смех был страшен. — Пусть приедут, пусть посмотрят, как ты мужа обкрадываешь. Я тут хозяйка, я порядок навожу! Я очищаю этот дом от скверны!
Она взяла флакон духов — любимый Вики запах, сложный, вечерний. Свинчивая крышку, она с перекошенным от натуги ртом перевернула бутылочку. Дорогая ароматная жидкость полилась в пакет, смешиваясь с кремами и раскрошенными тенями. В комнате стало нечем дышать. Запах был настолько сильным, что у Вики заслезились глаза.
Это было не просто уничтожение вещей. Это было личное оскорбление, плевок в душу, демонстрация того, что Вика в этом доме — никто, и её желания, её вкусы, её собственность не имеют никакого значения перед лицом безумных убеждений старой женщины.
— Хватит! — закричала Вика, бросаясь к столу.
Нина Сергеевна ловко перехватила пакет, прижав его к груди, как ребенка, пачкая свое пальто жирной косметической жижей, что уже сочилась сквозь прореху в полиэтилене.
— Не дам! — взревела она, выставляя вперед локоть. — Не получишь, змея! Всё выкину! Всё до последнего карандаша изничтожу! Будешь ходить как человек, а не как размалеванная кукла! Я из тебя дурь-то выбью!
Вика замерла в полуметре от неё. Она видела, как по руке свекрови течет смесь из тонального крема и духов, капая на ламинат жирными, пахучими каплями. Взгляд Нины Сергеевны был абсолютно ясным в своей ненависти. Она искренне верила, что делает благое дело. И от этого становилось по-настоящему страшно.
— Отдай сейчас же! Ты не имеешь права! — Виктория рванулась вперед, забыв о том, что на ней лишь влажное полотенце.
Страх улетучился, уступив место горячей, пульсирующей ярости. Это были не просто баночки. Это были её заработанные деньги, её часы переработок, её маленькие награды самой себе за бесконечную бытовую рутину. И сейчас эта женщина, чужая, по сути, старуха, которая никогда в жизни не пользовалась ничем дороже детского крема, превращала всё это в помои.
Вика вцепилась в край черного пакета обеими руками. Полиэтилен натянулся, затрещал.
— А ну пусти! — взревела Нина Сергеевна с неожиданной для её возраста силой. — Ишь, вцепилась! Как клещ вцепилась! Не отдам! Я это всё в мусоропровод спущу! Спасать тебя надо, дуру, пока муж не бросил!
— Это он вас бросит, когда узнает! — закричала Вика, пытаясь разжать пальцы свекрови, похожие на сухие, цепкие корни. — Это моя квартира! Мои вещи! Убирайся вон!
— Твоя?! — свекровь дернула пакет на себя так резко, что Вика пошатнулась и больно ударилась бедром об угол туалетного столика. — Тут ничего твоего нет! Ты на всем готовом живешь! Максимушка пашет, а ты только жопой крутишь перед зеркалом!
В пылу борьбы Нина Сергеевна перехватила пакет поудобнее, и из прорехи в дне хлынул настоящий поток. Густая, маслянистая жижа цвета перезрелого персика — смесь тонального крема, сыворотки и раздавленной помады — плюхнулась прямо на белоснежный ворс прикроватного ковра.
— Смотри, что ты наделала! — взвыла Вика, глядя на расползающееся пятно.
Но свекровь это только раззадорило. В её глазах плескалось безумное торжество. Она чувствовала себя воином света, сражающимся с демонами гламура.
— Так тебе и надо! — прохрипела она, тяжело дыша. Изо рта её пахло несвежим чаем и старостью. — Пусть всё тут загадится, зато неповадно будет! Естественная красота должна быть! Скромность! А ты намалевалась, как... как... тьфу!
Она плюнула. Смачно, густо плюнула прямо под ноги невестке, в то самое пятно крема.
Это стало последней каплей. Вика, чувствуя, как полотенце предательски сползает с груди, одной рукой прижала ткань к телу, а второй с размаху ударила по пакету снизу вверх, пытаясь выбить его из рук старухи.
Удар пришелся по чему-то твердому внутри мешка. Раздался глухой звон бьющегося стекла, и тут же, словно газовая атака, комнату накрыло удушливой волной запаха. Разбился флакон селективных духов — тяжелый, мускусный аромат, который в такой концентрации вызывал мгновенный спазм в горле.
— Ах ты, гадина! Драться?! На мать мужа руку поднимать?! — Нина Сергеевна побагровела. Она отпустила одну ручку пакета и схватила Вику за предплечье. Её пальцы, липкие от вытекшего блеска для губ, больно впились в голую кожу.
— Не трогай меня! — закричала Вика, пытаясь вырваться.
Они топтались на месте, скользя босыми ногами и стоптанными тапками по жирному полу. Это было отвратительно и страшно. Вика видела перед собой искаженное злобой лицо свекрови, видела капельки пота на её верхней губе, чувствовала, как её грязные, перемазанные в косметике руки пачкают чистое полотенце.
— Я тебя научу мужа уважать! — шипела Нина Сергеевна, тряся невестку, как грушу. — Я из тебя эту дурь вытрясу! Будешь знать, как деньги транжирить! Лучше бы мяса мужику купила, а не эту дрянь!
В этот момент пакет, который свекровь продолжала прижимать к боку, окончательно лопнул. Содержимое — осколки стекла, пластиковые крышки, расплющенные тюбики и цветная жижа — с шумом вывалилось на пол, обдав ноги обеих женщин брызгами.
Вика поскользнулась на луже лосьона. Ноги разъехались, и она рухнула на колени, прямо в это химическое месиво. Острый осколок стекла царапнул кожу на голени, но она даже не почувствовала боли — адреналин глушил всё.
Нина Сергеевна возвышалась над ней, как победивший монумент. Пальто её было безнадежно испорчено — подол пропитался маслом и тональным кремом, на рукаве алел след от раздавленной помады, похожий на кровавую рану.
— Вот и сиди там! — торжествующе провозгласила свекровь, пнув ногой валяющийся тюбик туши. — В грязи своей сиди! Свинья грязь найдет!
Вика подняла голову. Слезы обиды и бессилия застилали глаза. Она сидела в луже, полуголая, униженная, посреди руин своей спальни, а над ней стояла женщина, которая считала, что имеет право вершить её судьбу.
— Вы... вы просто чудовище... — прошептала Вика, размазывая по щеке попавшую туда тушь.
— Я мать! — рявкнула Нина Сергеевна, поднимая ногу, чтобы раздавить уцелевший флакончик сыворотки, откатившийся к стене. — И я лучше знаю, что моему сыну нужно! Не такую вертихвостку он искал!
Она занесла ногу, собираясь опустить тяжелый ботинок на стекло, но в этот момент в коридоре раздался звук, который заставил их обеих замереть.
Лязг металла о металл. Поворот ключа в замке. Один оборот. Второй. Щелчок.
Тяжелая входная дверь открылась, впуская в спертый, пропитанный химическими ароматами воздух квартиры свежий сквозняк с подъезда.
— Вика? Мам? Я дома! — голос Максима звучал бодро. Он еще не знал. Он еще ничего не видел. — А чего у вас тут... Фу, чем это воняет? Как на химзаводе.
Вика, сидя на полу, зажмурилась. Она представила, что сейчас увидит муж. Полуголая жена на полу, мать с безумными глазами, разгромленная спальня и запах, от которого слезятся глаза. Это был конец. Это была точка невозврата.
Шаги Максима прозвучали в коридоре. Тяжелые, уверенные шаги хозяина дома. Он бросил ключи на тумбочку.
— Эй, вы где? — он появился в дверном проеме спальни, с улыбкой, которая начала медленно сползать с его лица, сменяясь выражением абсолютного, животного непонимания.
Тишины не было. Было тяжелое сопение Нины Сергеевны, всхлипы Вики и звук капающей с края столика жидкости. Кап-кап-кап. Как отсчет времени до взрыва.
— Максим, сынок... Ты посмотри на это! Посмотри, в каком вертепе ты живешь! — Нина Сергеевна первая нарушила звенящую, натянутую, как струна, паузу. Она ткнула пальцем, перемазанным в перламутровой жиже, в сторону сидящей на полу Виктории. — Я пришла порядок навести, а она... она на меня с кулаками!
Максим молчал. Он стоял неподвижно, и только желваки на его скулах ходили ходуном, выдавая бешеное напряжение. Его взгляд медленно перемещался с лица жены, искаженного гримасой боли и унижения, на пятна на ковре, на осколки зеркала, на руки матери.
В квартире стоял запах не просто парфюмерной лавки, а какой-то химической катастрофы. Пахло спиртом, приторной сладостью разбитых духов, пудрой и тяжелым, удушливым душком старой одежды, пропитавшейся потом. У Максима заслезились глаза — то ли от этой адской концентрации ароматов, то ли от бешенства, которое волной поднималось от желудка к горлу, забивая дыхание.
Он медленно переступил порог спальни. Под его ботинком что-то хрустнуло. Он опустил взгляд: подошва раздавила пластиковый футляр пудры, превратив его в белую крошку, смешанную с грязью.
— Максимушка, ты не молчи! — Нина Сергеевна, неверно истолковав его ступор, решила усилить напор. Она шагнула к сыну, шурша остатками пакета, прижатого к груди. — Ты погляди, сколько я этой дряни собрала! Тут же целое состояние! Она тебя по миру пустит со своими мазилками! Я всё спасла, я всё вычистила...
Максим поднял руку, останавливая поток её слов. Жест был резким, рубящим воздух. Он посмотрел на Викторию. Жена сидела на полу, поджав ноги, пытаясь натянуть сползшее полотенце, и её плечи тряслись в беззвучном плаче. На её бедре краснела царапина, а волосы слиплись от лака и какой-то маслянистой жижи.
Это была не просто бытовая ссора. Это был погром. Варварское нашествие в его дом, в его личное пространство, в его жизнь.
— Ты... — голос Максима был тихим, хриплым, словно у него в горле застряли осколки того самого стекла. — Ты что натворила?
— Я? — Нина Сергеевна искренне удивилась, её брови поползли вверх. — Я порядок наводила! Я спасала тебя от этой... от этой содержанки! Ты же слепой, сынок! Она из тебя веревки вьет, деньги тянет, а сама только перед зеркалом крутится. Боевой раскрас проститутки наводит!
Слово «проститутка» стало тем самым детонатором, который взорвал плотину.
Максим сделал два широких шага. Он не обошел лужу разлитого лосьона, а наступил прямо в неё, не заботясь о дорогих замшевых ботинках. Он приблизился к матери вплотную, нависая над ней всей своей тяжелой, мужской массой.
— Ты что творишь, старая ведьма?! Ты зачем выбросила всю косметику моей жены?! Ты хоть представляешь, сколько это стоит?! Мне плевать на твои предрассудки! Ты завидуешь ей, потому что сама уже старая! Убирайся из моего дома!
— Сынок…
— Отдай, — процедил он, протягивая руку к пакету.
— Не дам! — взвизгнула Нина Сергеевна, прижимая мусор к себе. — Выкинуть надо! Сжечь! Это скверна!
Максим не стал уговаривать. Он просто схватил край черного полиэтилена и рванул на себя. Движение было резким, полным той страшной силы, которую мужчина применяет только в состоянии аффекта.
Пакет не выдержал. Он с треском лопнул по шву, разрываясь пополам.
Всё, что Нина Сергеевна так старательно собирала и давила — липкий, тяжелый ком из ватных дисков, осколков стекла, сплющенных тюбиков и косметической каши — рухнуло вниз. Тяжелая, вязкая субстанция шлепнулась прямо на ботинки Максима и, что хуже всего, вывалилась на пальто матери, которое висело у неё на руке.
Брызги полетели во все стороны. Жирные пятна тонального крема, смешанного с черной тушью, мгновенно впитались в ткань её серого драпового пальто, превращая вещь в грязную тряпку.
— Ах ты... — выдохнула Нина Сергеевна, глядя на свои испорченные вещи. — Ты что ж творишь, ирод? Мать родную...
— Вон! — рявкнул Максим так, что в серванте в гостиной задребезжала посуда.
Он схватил мать за плечи. Не нежно, не почтительно, как полагается сыну, а жестко, пальцами впиваясь в мякоть через слои одежды. Он буквально оторвал её от места, где она стояла.
— Максим! Ты что?! Больно же! — взвыла Нина Сергеевна, пытаясь упереться ногами в пол, но подошвы её сапог скользили по разлитому маслу.
— Я сказал — вон отсюда! — он развернул её лицом к коридору и толкнул в спину.
Она пошатнулась, хватаясь за дверной косяк, оставляя на белой эмали грязные, пятерные отпечатки.
— Ты мать гонишь?! Из-за этой шлюхи?! — она обернулась, и лицо её было страшным: перекошенный рот, размазанная по щеке грязь, безумные глаза. Она тыкала пальцем в сторону Виктории, которая в ужасе сжалась в комок. — Она тебе приворожила! Опоила! Ты посмотри на неё, это же пустое место, кукла крашеная!
Максим не слушал. В его голове пульсировала красная пелена. Он видел свой уничтоженный дом, свою рыдающую жену и эту женщину, которая почему-то решила, что имеет право разрушать их жизнь.
Он снова схватил её, на этот раз за воротник пальто, не заботясь о том, что ткань трещит.
— Пошла вон, я сказал! — он тащил её по коридору, как мешок с тем самым мусором.
Нина Сергеевна упиралась, цеплялась за вешалку, опрокинув её с грохотом на пол. Падали куртки, шапки, зонты, создавая еще больший хаос.
— Люди! Помогите! Сын убивает! — заголосила она дурным голосом, пытаясь привлечь внимание соседей.
— Заткнись! — прорычал Максим. — Просто заткнись и убирайся!
Они ввалились в прихожую. Максим пинком распахнул входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо, но он не остудил пыл, а лишь добавил ясности.
Нина Сергеевна вцепилась в дверную ручку обеими руками.
— Не уйду! Это и мой дом! Я тебя вырастила! Я имею право!
— Нет у тебя здесь никаких прав! — Максим с силой разжал её пальцы. — Ты здесь больше никто! Ты мне не мать после этого, ты вандал! Ты сумасшедшая!
Он вырвал из её рук остатки сумки, которую она всё еще сжимала, и швырнул её на лестничную площадку. Сумка ударилась о бетонную ступеньку, рассыпав содержимое: кошелек, ключи, какие-то квитанции.
— Максимка... — вдруг сменила тон Нина Сергеевна, увидев в глазах сына то, чего никогда раньше не видела — абсолютное, ледяное отчуждение. — Сынок, ну ты чего... Я же добра хотела... Ну перегнула палку, ну с кем не бывает...
— Добра? — Максим посмотрел на свои руки. Ладони были перепачканы той самой смесью косметики, которой были покрыты вещи его жены.
Он сделал шаг к матери. Она отпрянула, испугавшись, что он её ударит. Но он сделал другое. Он схватил полу её пальто — того самого, которое она берегла десять лет — и с остервенением вытер свои грязные руки об эту серую ткань. Жирные, цветные разводы навсегда въелись в материал.
— Вот тебе твое добро, — тихо и страшно сказал он. — Носи на здоровье.
С этими словами он с силой толкнул её в грудь. Нина Сергеевна охнула и вывалилась на лестничную клетку, едва удержав равновесие.
Максим схватился за ручку двери.
— И ключи, — вспомнил он. — Ключи сюда. Быстро.
— Не дам! — взвизгнула мать, пытаясь подняться по ступенькам обратно.
— Я замки сменю сегодня же, — отрезал Максим. — Ноги твоей здесь больше не будет. Забудь этот адрес. Забудь мой номер.
— Будь ты проклят! — крикнула она ему в лицо, брызгая слюной. — Будь проклята твоя девка! Приползешь еще ко мне, когда она тебя без штанов оставит!
Максим не ответил. Он с размаху захлопнул тяжелую металлическую дверь прямо перед её носом. Грохот эхом разнесся по подъезду, отсекая вопли матери от квартиры.
Он провернул замок на два оборота. Потом защелкнул ночную задвижку.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции и тихим, скулящим плачем из спальни. Максим прислонился лбом к холодному металлу двери. Его трясло. Руки были липкими и грязными. Он чувствовал себя так, словно сам вывалялся в помоях. Но где-то в глубине души, сквозь ярость и стыд, пробивалось чувство странного, болезненного облегчения. Нарыв, который зрел годами, наконец-то лопнул.
Максим медленно отлип от двери. Ноги казались ватными, словно он только что пробежал марафон, а руки дрожали мелкой, противной дрожью. В прихожей, где еще минуту назад бушевал ураган человеческой злобы, теперь висела плотная, звонкая тишина. Только сейчас он осознал, насколько тяжело дышать в квартире: спертый воздух, пропитанный смесью десятков ароматов, стоял в горле горьким комом.
Он сделал шаг в сторону спальни. Каждый шорох собственной одежды казался оглушительно громким.
Виктория сидела на том же месте, посреди разгромленной комнаты, в центре липкого, разноцветного болота, в которое превратился их пушистый прикроватный коврик. Она больше не плакала навзрыд. Она просто раскачивалась из стороны в сторону, обхвату руками колени, и смотрела в одну точку невидящим взглядом. На её плече, белом и беззащитном, темнел грязный отпечаток пальцев свекрови — как клеймо.
— Вика... — тихо позвал Максим. Голос его был сухим и надтреснутым.
Она вздрогнула всем телом, словно ожидала удара, и подняла на него глаза. Тушь размазалась черными провалами по щекам, делая её похожей на перепуганного ребенка, который нашкодил и ждет наказания.
— Максим, прости... — прошептала она, и губы её задрожали. — Я не хотела... Я правда пыталась её остановить... Там всё испорчено, Макс. Ковер, столик, косметика... Это такие деньги...
— Замолчи, — он шагнул в это месиво, не глядя под ноги, и рухнул на колени прямо перед ней. Дорогие брюки мгновенно промокли в маслянистой жиже, но ему было плевать. — Замолчи, пожалуйста. Какая к черту косметика? Какие деньги?
Он схватил её лицо в свои ладони, не обращая внимания на то, что его пальцы всё еще липкие от грязи. Он смотрел ей в глаза и видел там животный страх. Страх не перед ним, а перед той ситуацией, в которую она попала.
— Ты понимаешь, что она сделала? — быстро, сбивчиво заговорил он. — Она не вещи испортила. Она нас уничтожить пыталась. А я... Господи, какой же я идиот. Я же видел. Видел, как она на тебя смотрит все эти годы. Как поджимает губы. Как язвит. И молчал. Думал — ну, это же мама, она старая, у неё характер... А это не характер, Вика. Это болезнь. Это ненависть.
Вика всхлипнула и уткнулась лбом ему в грудь.
— Мне было так страшно, — прошептала она в его рубашку. — Она была как одержимая. Она давила эти флаконы и улыбалась... Макс, она улыбалась...
Максим крепче прижал её к себе, гладя по слипшимся от лака волосам.
— Всё. Всё закончилось, — твердо сказал он, глядя поверх её головы на разбитое зеркало туалетного столика, в котором отражался хаос их жизни. — Больше никаких «экстренных ключей». Никаких визитов без звонка. Никаких «потерпи ради мамы». Я сегодня же вызову мастера, сменим замки на такие, которые танком не выбьешь.
Он почувствовал, как напряжение в теле жены начинает спадать. Она обмякла в его руках, позволив себе наконец расслабиться.
— Вставай, — сказал он мягко, но настойчиво. — Нам надо смыть с себя эту дрянь.
— Но ковер... Пол... — Вика попыталась оглянуться на разруху.
— К черту ковер. Выкинем. Купим новый. А пол клининг отмоет. Вставай.
Он помог ей подняться. Они стояли посреди комнаты, двое грязных, уставших людей, перемазанных кремами и злобой старой женщины, но впервые за долгое время они чувствовали абсолютное единение. Максим подхватил жену на руки — она оказалась неожиданно легкой — и понес в ванную.
Там, под шумом горячей воды, смывая с себя липкие слои чужого безумия, они молчали. Вода текла бурыми ручьями, унося в сток остатки пудры, масел и слез. Запах дорогого геля для душа постепенно вытеснял из ноздрей тот тошнотворный химический смрад, что стоял в спальне.
Когда они вышли, завернутые в чистые халаты, в квартире уже начало темнеть. Максим прошел на кухню, стараясь не смотреть в сторону спальни, и включил чайник. Простые бытовые звуки — щелчок кнопки, шум закипающей воды — действовали успокаивающе, возвращая реальность в нормальное русло.
Вика села за стол, обхватив чашку обеими руками. Её лицо, умытое и чистое, было бледным, но в глазах больше не было паники.
— Ты правда больше её не пустишь? — спросила она тихо, не поднимая глаз от чашки.
Максим сел напротив. Он взял её руку в свою.
— Вика, я сегодня вытер руки об её пальто, — сказал он, и в его голосе прозвучала жесткая, окончательная нота. — Я не просто испачкал одежду. Я перешагнул черту. Обратной дороги нет. Я выбрал свою семью. Моя семья — это ты. А там... там просто родственница, которая потеряла право называться матерью.
Они сидели на кухне, пока за окном окончательно не стемнело. В квартире было тихо. Спальня всё еще ждала уборки, в прихожей валялись разбросанные вещи, а за дверью, на лестничной клетке, возможно, всё еще лежала разорванная сумка старой женщины. Но это было уже не важно.
Важно было то, что воздух в квартире, пусть и испорченный разлитыми духами, теперь казался чистым. В нем больше не было страха ожидания, не было тяжелого духа осуждения.
Максим встал, подошел к входной двери и еще раз проверил замки. Заперто. Надежно. Крепко. Он вернулся к жене, поцеловал её в макушку и сказал:
— Завтра купим тебе всё новое. И косметику, и духи. И столик. Самый лучший.
— Не надо самый лучший, — слабо улыбнулась Вика, прижимаясь щекой к его руке. — Главное, чтобы мой. И чтобы никто больше не смел его трогать.
— Никто, — пообещал Максим. — Я гарантирую.
И в этой тишине, среди руин их прежнего быта, начал строиться новый мир — мир, где границы священны, а любовь важнее сыновнего долга перед токсичным прошлым…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ