Канун нового 1944 года. Прифронтовой город Велиж, Смоленская область. Воздух морозный, звенящий, пахнет дымом из печных труб и хвоей, которую солдаты тащат из леса для праздничной ёлки. В этот момент, за несколько часов до полуночи, когда должен грохнуть первый залп праздничного салюта, в землянке отдела контрразведки СМЕРШ капитан Алексей Воронцов держит в руках перехваченную радиограмму, от которой по спине ползёт холодок. Текст короткий, зашифрованный по немецкой системе, но уже расшифрованный их криптографами.
Всего семь слов на немецком: «Огненные часы покажут путь домой. Полночь». Ничего конкретного, ничего военного, но именно эта обтекаемость и настораживала сильнее любой прямой угрозы. Воронцов передал листок своему заму, старшему лейтенанту Анне Морозовой.
Она взяла бумагу, прочитала молча. Её тонкие пальцы слегка дрожали не от холода, который всегда стоял в этой землянке, а от внутреннего напряжения, которое она научилась скрывать лучше, чем кто-либо в отделе. Анна была из тех редких женщин на войне, кто не пытался доказать, что может быть такой же, как мужчины. Она была другой, и именно это делало её бесценной. Её аналитический ум работал не линейно, а объёмно. Она видела связи там, где другие видели хаос. В мирное время она преподавала математику в педагогическом институте в Ленинграде, пока город не взяли в блокадное кольцо. Её вывезли по Дороге жизни с дистрофией второй степени. Но когда она пришла в себя в тыловом госпитале, первое, что сделала, — попросилась на фронт. Не в санчасть, не связисткой, а в разведку. Её взяли, потому что увидели в её глазах не месть, а холодную решимость профессионала.
— Огненные часы, — медленно произнесла Анна, отрывая взгляд от бумаги. — Салют. Они говорят о нашем салюте.
Воронцов кивнул. Он пришёл к тому же выводу ещё полчаса назад, но ему нужно было услышать это от неё, чтобы убедиться, что он не сошёл с ума.
— Полночь. Огненные часы. Всё сходится. Но как именно они хотят это использовать?
Анна подошла к столу, где лежала карта города и окрестностей, уставленная маленькими флажками, обозначавшими расположение частей, складов, штабов. Её палец скользил по бумаге, останавливаясь на ключевых точках.
— Салют запланирован на площади у городского театра. Двенадцать залпов ровно в полночь. Серия из пяти ракет каждые тридцать секунд. Вся программа займёт шесть минут.
Воронцов встал рядом с ней. Его массивная фигура отбрасывала тень на карту. Он был противоположностью Анны: тяжёлый, грубоватый на первый взгляд, но за этой внешностью скрывался острый ум следователя. До войны он работал в уголовном розыске в Москве, ловил бандитов и убийц, а теперь ловил шпионов и диверсантов. И методы были те же самые — терпение, наблюдательность и умение видеть ложь.
— Если это код, — продолжила Анна, — то каждый залп может означать команду. Пять ракет, пять возможных значений. Двенадцать залпов, двенадцать команд. Или наоборот — время между залпами, интервалы. Вариантов масса.
Воронцов потер подбородок, покрытый трёхдневной щетиной.
— Вопрос в том, кому они передают эти команды. Корректировщику артиллерии, диверсанту в городе или группе, которая ждёт за линией фронта.
Именно в этот момент дверь землянки распахнулась, впуская внутрь порыв ледяного ветра и полковника Соколова, командира гарнизона. Он был невысоким, плотным человеком с лицом кулака, привыкшим решать всё кулаком. Он не любил контрразведку, считал их параноиками, но приказы штаба фронта заставляли его терпеть.
— Капитан Воронцов, — произнёс он, стряхивая снег с полы шинели. — Мне доложили, что вы хотите отменить салют. В новогоднюю ночь. Когда люди впервые за три года войны могут хоть немного расслабиться.
Воронцов выпрямился, встречая взгляд полковника.
— Не отменить, товарищ полковник. Изменить. Мы считаем, что время и последовательность залпов могут быть использованы противником как сигнальная система.
Соколов фыркнул.
— Вы считаете? На основании чего? Одной туманной радиограммы, которая может означать что угодно?
Анна тихо вмешалась. Её голос был ровным, без вызова, но твёрдым.
— Товарищ полковник, немецкая разведка не шифрует случайные сообщения. Каждое слово стоит риска. Если они передали это накануне Нового года, значит, это критически важно. А единственное событие, которое произойдёт ровно в полночь и будет видно на десятки километров, — это наш салют.
Полковник смотрел на неё долго. Его челюсти двигались, словно он пережёвывал её слова вместе с табаком, который он жевал вместо курения. Наконец он повернулся к Воронцову.
— У вас есть доказательства, что в городе агент противника?
— Нет прямых доказательств, — признал Воронцов. — Но есть косвенные. За последнюю неделю два случая странной активности. Кто-то пытался проникнуть на склад с пиротехникой для салюта. Часовой его спугнул, личность не установили. И вчера наш патруль задержал местного жителя, который пытался пройти к колокольне церкви с биноклем. Объяснил, что хотел посмотреть на салют с высоты. Мы его отпустили, документы в порядке, но факт остаётся.
— Церковная колокольня, — повторил Соколов задумчиво. — Оттуда видно всё. И наши позиции, и дороги, и расположение резервов за городом.
— Именно, — кивнул Воронцов. — Идеальная точка для корректировки артиллерийского огня. Если у немцев есть наблюдатель там, и если салют действительно код, они могут навести свою артиллерию на любую цель в радиусе десяти километров.
Анна развернула ещё одну карту, более крупного масштаба, на которой были отмечены позиции немецкой артиллерии по последним разведданным.
— Их дальнобойные орудия стоят здесь, в лесном массиве в двенадцати километрах. Они не могут видеть город из-за рельефа, но если у них есть корректировщик с прямой видимостью, они могут накрыть любую точку: штаб, вокзал, мост через реку, склады боеприпасов.
Полковник молчал, барабаня пальцами по столу. В землянке стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием печки-буржуйки. Снаружи доносились голоса солдат, готовивших площадь к празднику. Смех, который был таким редким на этой войне.
— Хорошо, — наконец произнёс Соколов. — Предположим, вы правы. Что вы предлагаете? Отменить салют нельзя. Это приказ сверху, политический момент. Людям нужен праздник, им нужно увидеть, что мы не просто выживаем, а живём.
Воронцов обменялся взглядом с Анной. Они предвидели этот разговор и уже подготовили план.
— Мы предлагаем изменить программу салюта в последний момент, — сказал он. — Изменить время залпов, последовательность, количество ракет. Если это действительно код, мы его сломаем. Противник будет ждать одного, а получит другое. Команды пойдут неправильные, и если после этого произойдёт что-то подозрительное — активность немецкой артиллерии, попытка прорыва, — мы будем знать, что были правы.
— А если ничего не произойдёт? — спросил Соколов. — Если вы просто параноите, и люди получат испорченный праздник?
— Тогда мы ошиблись, — спокойно ответила Анна. — Но лучше ошибиться в сторону осторожности, чем похоронить половину гарнизона под обломками штаба.
Полковник встал, натягивая шинель.
— Делайте, что считаете нужным. Но если это окажется пустой тревогой, капитан Воронцов, отвечать будете вы. Перед людьми, которые ждали этого праздника.
Он ушёл, оставив за собой запах морозного воздуха и табака. Воронцов медленно выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание всё это время. Анна положила руку ему на плечо — короткое, почти неуловимое касание.
— Теперь у нас меньше четырёх часов, — тихо сказала она. — Нужно найти того, кто будет передавать сигналы. И нужно сделать так, чтобы наша контригра не стоила нам жизней.
Воронцов кивнул, глядя на карту. Война шла не только на передовой — она шла здесь, в этой землянке, в тишине перед бурей, когда каждое решение могло спасти или погубить сотни людей. И цена ошибки была не просто высокой — она была абсолютной.
Часы показывали восемь вечера. До полуночи оставалось четыре часа. Город жил в предпраздничном ожидании, которое было почти осязаемым. В казармах солдаты доставали припрятанные куски сала, банки американской тушенки, кто-то умудрился раздобыть бутылку спирта. В госпитале медсёстры украшали палаты еловыми ветками. Даже раненые, те, кто мог двигаться, просили вынести их к окнам, чтобы увидеть салют.
Воронцов стоял у окна своей землянки, глядя на суету на улице. Он видел, как группа солдат тащит огромную ель к площади, как повара разгружают котлы с праздничным ужином, как дети из местной школы репетируют песни. И он знал, что сейчас примет решение, которое может превратить этот праздник в трагедию.
Анна сидела за столом, окружённая бумагами. Перед ней лежали три списка. Первый — личный состав всех, кто имел доступ к складу с пиротехникой. Второй — список местных жителей, которые в последнюю неделю привлекали внимание патрулей. Третий — данные о тех, кто недавно вернулся в город после оккупации. Она перебирала эти списки уже два часа, сопоставляя имена, даты, места рождения, биографии. Её метод был прост, но эффективен — искать нестыковки, несоответствия, маленькие детали, которые не складывались в общую картину.
— Алексей, — позвала она, не поднимая головы от бумаг. — Помнишь того местного жителя, которого патруль задержал у колокольни?
Воронцов обернулся.
— Семён Петров, сорок восемь лет, до войны учитель в местной школе. Вернулся в город три месяца назад после освобождения. Проверяли дважды. Чистый.
Анна покачала головой. Её палец скользил по строчкам личного дела.
— Не всё чисто. Смотри. Петров родился в Велиже. До войны действительно работал учителем. Когда немцы пришли в сорок первом, он остался, не эвакуировался. Это само по себе не преступление — многие остались. Но вот что интересно: в справке из комендатуры указано, что он работал переводчиком в немецкой администрации.
Воронцов подошёл к столу, взял дело в руки.
— Переводчик. Контакт с оккупантами. Это основание для проверки, но не для ареста. Половина города так или иначе контактировала с немцами просто, чтобы выжить.
— Да, — согласилась Анна, — но есть ещё одна деталь. После освобождения города его допрашивали в особом отделе. Вот протокол. Он утверждал, что помогал немцам только формально: переводил объявления, бытовые распоряжения, никогда не участвовал в карательных операциях, не выдавал партизан. Его отпустили за недостатком улик.
— И что тебя настораживает?
Анна достала другой документ.
— Это показания трёх свидетелей, жителей города, которых допрашивали отдельно. Все трое упоминают, что Петров во время оккупации часто бывал в здании немецкой комендатуры. Чаще, чем требовала его работа переводчика. Один свидетель, старая женщина, которая работала уборщицей, говорит, что видела его в кабинете офицера Абвера — военной разведки. Это не переводческая работа, это что-то другое.
Воронцов почувствовал, как напряжение в груди усилилось. Если он работал на Абвер, то его могли оставить здесь после отступления как спящего агента. Таких случаев было достаточно. Немцы отходили, но оставляли за собой сеть информаторов и диверсантов, которые активировались по специальным сигналам.
Анна кивнула.
— Именно это я и думаю. А теперь смотри дальше. Вчера, когда патруль его задержал у колокольни, он объяснил, что хотел посмотреть на салют. Но салют будет в полночь. Было всего семь вечера. Зачем идти на колокольню за пять часов?
Воронцов закрыл глаза, восстанавливая в памяти детали.
— Чтобы проверить точку наблюдения, убедиться, что оттуда видно всё, что нужно. Выбрать оптимальную позицию. Если он корректировщик, ему нужно было это сделать заранее.
— Есть ещё один момент, — добавила Анна тихо. — Биография Петрова в его личном деле указывает, что он окончил педагогический институт в Смоленске в тысяча девятьсот двадцать втором году. Но я проверила архивные данные. В том году институт не выпускал учителей немецкого языка. Эта специальность открылась только в тысяча девятьсот двадцать четвёртом году.
Воронцов открыл глаза.
— Значит, он лжёт о своём образовании. Откуда тогда немецкий?
— Вариантов немного, — ответила Анна. — Либо он учился в Германии, либо у него немецкие корни, либо его специально обучили. В любом случае, это не соответствует его легенде.
Воронцов взял со стола телефон — старый трофейный аппарат, который работал через полевую линию. Он набрал номер дежурного по гарнизону.
— Это капитан Воронцов. Немедленно направить патруль по адресу Петрова Семёна Семёновича. Улица Советская, дом семь. Взять под наблюдение. Не задерживать, только наблюдать. Если он попытается покинуть дом, следовать за ним. Доложить мне лично о любом движении.
Он положил трубку и посмотрел на часы. Восемь тридцать. Три с половиной часа до полуночи. Если Петров действительно агент, он сделает свой ход ближе к времени салюта. Но мы не можем ждать. Нужно действовать на опережение.
Анна встала из-за стола.
— Что ты предлагаешь?
Воронцов подошёл к карте, его палец ткнул в точку, обозначавшую церковную колокольню.
— Мы устроим ему ловушку. Изменим программу салюта, но сделаем так, чтобы он об этом не знал. Если он поднимется на колокольню перед полуночью, мы будем там ждать. А если он попытается передать сигналы по старой программе, мы возьмём его с поличным.
— А если он не один? — тихо спросила Анна. — Если у него есть сообщники в городе? Если это целая сеть?
Воронцов медленно выдохнул.
— Тогда у нас проблемы гораздо больше, чем мы думали. Но начать нужно с него. Один агент может привести нас ко всем остальным, если правильно его взять.
Анна подошла ближе, её глаза были серьёзными.
— Алексей, ты понимаешь, что если мы ошибаемся, и Петров не агент, а просто человек с неточностями в биографии, мы сорвём праздник сотням людей, и полковник Соколов не простит тебе этого?
— Я понимаю, — ответил Воронцов. — Но я также понимаю, что если мы не ошибаемся и я ничего не сделаю, то к утру будем хоронить этих сотен людей под обломками их праздника.
Они стояли у карты, два человека, на чьих плечах лежала тяжесть выбора. Снаружи раздавались песни, смех, звуки подготовки к празднику, который мог так и не состояться. Или который мог стать последним для многих.
Телефон зазвонил резко, разрывая напряжённую тишину. Воронцов схватил трубку.
— Докладывайте.
Голос дежурного был встревоженным.
— Товарищ капитан, патруль сообщает: Петрова нет дома. Соседи говорят, что видели, как он ушёл полчаса назад с каким-то свёртком. Направление неизвестно.
Воронцов почувствовал, как сердце провалилось вниз. Он посмотрел на Анну, и в её глазах увидел то же понимание. Они опоздали. Петров уже начал действовать.
— Объявить тревогу, — быстро приказал Воронцов. — Усилить патрули. Проверить все высотные точки: колокольню, водонапорную башню, здание бывшей гостиницы. Он где-то там. Найти его до полуночи.
Он бросил трубку и схватил свою шинель. Анна уже надевала полушубок и проверяла пистолет ТТ, который всегда носила в кобуре на поясе. Они вышли из землянки в морозную ночь, где звёзды горели так ярко, что казались холодными осколками льда на чёрном бархате неба. Часы отсчитывали время до полуночи, и с каждой минутой шансы найти Петрова таяли. Где-то в темноте этого города человек с немецким прошлым и русским именем готовился превратить праздник в трагедию. И только двое оперативников СМЕРШ стояли между ним и сотнями жизней. Охота началась.
---
Девять часов вечера. Мороз крепчал, опускаясь до минус двадцати. Дыхание превращалось в белые облачка пара, которые мгновенно оседали инеем на воротниках шинелей. Воронцов и Анна шли по почти пустым улицам города, где свет из окон казарм и госпиталя создавал тёплые жёлтые квадраты на снегу. Они разделились. Воронцов взял с собой группу из четырёх солдат и направился к церковной колокольне — самой очевидной точке наблюдения. Анна с двумя оперативниками отправилась проверять водонапорную башню и здание бывшей гостиницы. У них была рация — трофейная немецкая, которая позволяла поддерживать связь на коротких расстояниях.
Воронцов шёл впереди своей группы, его ботинки скрипели по утоптанному снегу. Он думал о Петрове, пытаясь понять психологию этого человека. Учитель, который стал предателем. Или он был предателем с самого начала, а учитель — лишь удобной маской.
Церковь стояла на небольшой возвышенности в центре города. Она была старой, построенной ещё до революции, с облупившейся краской и выбитыми стёклами. Немцы использовали её как склад, а после освобождения здание просто забросили. Колокольня возвышалась над городом, её шпиль терялся в темноте. Воронцов остановил группу жестом. Он вытащил пистолет ТТ, который был холодным и тяжёлым в руке. Двое солдат остались снаружи, прикрывая выходы. Воронцов с двумя другими бойцами бесшумно вошёл внутрь через приоткрытую дверь.
Внутри было темно и холодно, словно в склепе. Пахло сыростью, старым деревом и голубиным помётом. Их фонарики выхватывали из тьмы обломки церковной утвари, перевёрнутые скамьи, осколки икон. Воронцов подал знак двигаться к лестнице, ведущей на колокольню. Ступени скрипели под ногами, несмотря на все их усилия двигаться тихо. Лестница была узкой, крутой, поднималась по спирали вдоль стены. С каждым пролётом становилось холоднее, ветер гулял по щелям в кладке, создавая тихий вой, похожий на плач.
Наверху, на уровне колоколов, Воронцов остановился. Отсюда был виден весь город: площадь, где готовили салют, штаб в бывшем Доме культуры, железнодорожная станция, мост через реку, складские помещения на окраине. Идеальная точка обзора. Но колокольня была пуста. Только ветер, только темнота, только застывший металл колоколов, которые не звонили уже несколько лет.
Воронцов осмотрел площадку, направляя луч фонаря в углы. Ничего. Никаких следов недавнего присутствия. Никаких окурков, никаких следов на пыльном полу.
Его рация затрещала. Голос Анны был искажён помехами, но слова различимы.
— Алексей, водонапорная башня чиста. Проверяем гостиницу.
Воронцов нажал кнопку передачи.
— Колокольня тоже пуста. Он не здесь. Где ещё он может быть?
Молчание в эфире. Потом голос Анны, теперь напряжённый.
— Алексей, есть ещё одна точка. Чердак здания школы. Она четырёхэтажная, самая высокая в этом квартале, и оттуда виден весь центр. Петров работал там учителем, он знает здание.
Воронцов выругался про себя. Как он мог упустить это? Школа, конечно. Место, которое Петров знал как свои пять пальцев, где его присутствие не вызвало бы подозрений у случайного патруля.
— Двигаюсь к школе, — бросил он в рацию. — Встречаемся там.
Они спустились по лестнице быстрее, чем поднимались, не заботясь о шуме. Время поджимало. Воронцов посмотрел на часы. Девять сорок. Чуть больше двух часов до полуночи.
Школьное здание стояло в двух кварталах от церкви. Они бежали по заснеженным улицам, их дыхание вырывалось белыми облаками пара. У входа в школу их уже ждала Анна с своей группой. Она была бледной, но собранной.
— Дверь не заперта, — тихо сказала она. — Кто-то недавно здесь был: на снегу свежие следы ведут внутрь.
Воронцов кивнул.
— Двое остаются снаружи, блокируют выходы. Остальные со мной наверх. Без стрельбы, если возможно. Нам нужен он живым.
Они вошли в здание. Коридоры школы были тёмными, пахло мелом и старыми учебниками. На стенах висели портреты вождей и плакаты о пионерах. Всё это казалось призрачным в свете их фонариков. Лестница на чердак была в конце коридора на четвёртом этаже — узкая дверь, ведущая вверх.
Воронцов приложил ухо к двери. Тишина. Он медленно нажал на ручку. Дверь открылась с тихим скрипом. За дверью — крутая лестница, почти вертикальная, как трап. Воронцов полез первым, держа пистолет в правой руке, фонарик в зубах. Анна шла за ним. Её дыхание было ровным, несмотря на напряжение.
Чердак школы был огромным пространством под скатной крышей. Балки, стропила, старые парты и учебники, сваленные в углах. И холод, пронизывающий до костей. Но самое главное — в дальнем конце чердака, у слухового окна, выходящего на площадь, сидела фигура человека. Петров. Он сидел на деревянном ящике спиной к ним и смотрел в окно. Перед ним на другом ящике лежал бинокль, карта и что-то похожее на сигнальный фонарь с цветными стёклами. Он был так сосредоточен на площади внизу, что не слышал их приближения.
Воронцов сделал знак Анне и солдатам расходиться в стороны, окружая. Они двигались бесшумно, используя тени от балок. Когда они были в десяти метрах от Петрова, Воронцов вышел на открытое пространство, направив на него пистолет.
— Руки вверх, Петров!
Его голос прозвучал громко в тишине чердака. Медленно, без резких движений. Фигура у окна замерла. Несколько секунд ничего не происходило. Потом Петров медленно поднял руки и также медленно повернулся. В свете фонарика Воронцов увидел лицо человека лет пятидесяти с седыми волосами и интеллигентными чертами. Это было лицо учителя, но глаза... Глаза были другими — холодными, расчётливыми, без следа страха.
— Капитан Воронцов, — произнёс Петров спокойно, словно приветствовал коллегу. — Я ждал, когда вы меня найдёте. Хотя, признаюсь, думал, что у вас уйдёт на это больше времени.
Воронцов подошёл ближе, не опуская пистолет. Анна обошла сбоку, её ТТ тоже был направлен на Петрова. Солдаты заняли позиции, блокируя любую возможность побега.
— На колени! — приказал Воронцов. — Руки за голову!
Петров выполнил приказ без возражений. Его движения были размеренными, почти театральными. Один из солдат подошёл и надел на него наручники. Только тогда Воронцов опустил пистолет и подошёл к импровизированному наблюдательному посту. На ящике лежали бинокль, карта города с отметками, сигнальный фонарь и фонарь с тремя сменными цветными стёклами — красным, зелёным и синим. И листок бумаги с последовательностью чисел и букв.
— Код, — сказала Анна, взяв листок и быстро просмотрев его. — Каждая серия залпов салюта соответствует определённой цели. Красный свет, короткий — штаб. Зелёный, длинный — мост. Синий, два коротких — железнодорожная станция. Всё расписано.
Воронцов посмотрел на Петрова, который сидел на коленях, не выказывая ни страха, ни раскаяния.
— Вы корректировщик немецкой артиллерии.
Петров усмехнулся.
— Я исполняю свой долг, капитан. Так же, как и вы. Просто мы служим разным господам.
— Долг? — переспросил Воронцов, чувствуя, как внутри поднимается холодная ярость. — Наводить огонь на гражданское население, на больницы, на школы — это ваш долг?
Петров не ответил, только продолжал смотреть на него тем же спокойным, почти безразличным взглядом. Воронцов понял, что этот человек давно перешёл черту, за которой обычные человеческие категории теряли смысл.
Анна подошла ближе, присела перед Петровым. Её голос был тихим, но в нём звучала сталь.
— Сколько вас? Сколько агентов в городе?
Петров посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Вы умная женщина, лейтенант. Слишком умная, чтобы ждать от меня ответа на этот вопрос.
— Значит, вы не один, — констатировала Анна. — И если мы вас взяли, кто-то другой продолжит работу.
Петров молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Воронцов обменялся взглядом с Анной. Они поймали корректировщика, но операция ещё не закончена. Где-то в городе был кто-то ещё, кто мог заменить Петрова.
Воронцов посмотрел на часы. Десять пятнадцать. Полтора часа до полуночи. Они нашли одного врага, но сколько их ещё оставалось в тени?
— Уводите его, — приказал Воронцов солдатам, — в подвал штаба, под усиленную охрану. Никому не говорить о задержании. Анна, с тобой нужно поговорить.
Когда Петрова увели, Воронцов и Анна остались на чердаке одни. Она смотрела на него вопросительно, ожидая.
— Он сказал, что ждал, когда мы его найдём, — медленно произнёс Воронцов. — Почему? Зачем ждать ареста?
Анна задумалась.
— Потому что он не главный. Он наживка, отвлечение. Пока мы искали его, кто-то другой готовился выполнить настоящую задачу.
Воронцов кивнул.
— Именно это я и подумал. Мы нашли корректировщика. Но кто передаст ему информацию о салюте? Кто будет сигналить? У Петрова не было рации, только фонарь. Значит, должен быть кто-то ещё, кто видит салют и передаёт команды по радио немецкой артиллерии.
Они вернулись к карте, разложенной на ящике. Анна провела пальцем по отметкам.
— Смотри. Петров отметил не только цели в городе, но и в сторону противника. Это позиции немецких батарей. Двенадцать километров отсюда. Лесной массив. Дальнобойные орудия. Для координации огня нужна рация с хорошей мощностью, — сказал Воронцов. — Не карманная, а стационарная. Где её можно разместить так, чтобы была видимость и салюта, и немецких позиций?
Они посмотрели друг на друга и одновременно произнесли:
— Телефонная станция.
Старое здание телефонной станции на окраине города. Четыре этажа. На крыше антенна связи, которую использовали ещё до войны. Немцы во время оккупации устроили там узел связи. После освобождения здание частично разрушено, но не до конца. И оно заброшено. Его никто не охраняет, потому что оборудование вывезли. Идеальное место для радиста.
Воронцов схватил рацию.
— Всем постам, это Воронцов. Немедленно направить все свободные силы к зданию телефонной станции. Оцепить, никого не пропускать. Мы идём туда.
Продолжение следует...