Они бежали вниз по лестницам школы, через коридоры, выскочили на улицу, где их ждали остальные солдаты. Времени оставалось всё меньше. Часы показывали десять тридцать. Полтора часа до того момента, когда первый залп салюта осветит небо над городом и начнётся игра со смертью.
Здание телефонной станции стояло на окраине, почти у самого леса. Оно было построено в тридцатые годы, массивное, из серого кирпича, с высокой антенной на крыше. Часть фасада была разбита взрывами, окна выбиты, но основная конструкция держалась. Воронцов и Анна подошли к зданию с группой в десять человек. Они двигались осторожно, используя тени и развалины для прикрытия. Было тихо. Слишком тихо. Только ветер свистел в проёмах окон, да где-то вдалеке слышался смех солдат, готовивших праздник.
Воронцов подал знак остановиться. Они укрылись за грудой битого кирпича в пятидесяти метрах от входа. Отсюда было видно, что главная дверь приоткрыта, хотя по всем данным здание должно было быть заброшено и опечатано.
Анна достала бинокль, всматривалась в тёмные окна верхних этажей.
— Четвёртый этаж. Правое окно, — прошептала она. — Вижу слабый свет. Кто-то там.
Воронцов кивнул.
— Разделяемся. Половина с тобой — зайдёте с чёрного хода. Я с остальными через главный вход. По моему сигналу идём одновременно. Зажимаем в клещи. Цель — взять живым. Нам нужна рация и доказательства.
Анна молча кивнула, забрала пятерых бойцов и исчезла в темноте, обходя здание. Воронцов отсчитал три минуты, давая ей время занять позицию. Потом дал знак своей группе, и они бесшумно двинулись к входу.
Внутри пахло сыростью и гарью. Лестница была завалена обломками, приходилось карабкаться, стараясь не производить шума. Каждый этаж казался бесконечным. На первом были остатки оборудования — вскрытые щитовые, оборванные провода. На втором — ничего, только голые стены и разбитые окна. На третьем — то же самое. Четвёртый этаж — коридор, ведущий к правому крылу здания, где Анна видела свет.
Воронцов замедлил шаг, прижимаясь к стене. Впереди в конце коридора виднелась приоткрытая дверь, из-за которой пробивался тусклый свет керосиновой лампы. Он подал знак солдатам занять позиции. Двое остались прикрывать лестницу, трое пошли с ним к двери. Воронцов достал пистолет, досылая патрон в патронник. Щелчок затвора прозвучал громче, чем он рассчитывал.
Из комнаты донёсся шорох, потом голос, тихий, но отчётливый:
— Входите, капитан Воронцов. Я знаю, что вы там.
Воронцов замер. Его узнали. Или угадали. Он переглянулся с солдатами, потом решительно толкнул дверь ногой, направив пистолет вперёд.
В комнате было тепло, почти уютно. Керосиновая лампа горела на столе, отбрасывая мягкий жёлтый свет. У стола сидел человек спиной к двери в гражданской одежде, тёмном пальто. Перед ним стояла рация — немецкая, профессиональная, с наушниками и микрофоном. Рядом лежали карта, бинокль и пистолет «Парабеллум».
— Руки на стол! — приказал Воронцов. — Медленно!
Человек послушно положил руки на стол, развернул ладонями вверх, потом медленно повернулся, и Воронцов увидел его лицо. Это был молодой человек лет тридцати, с тонкими чертами лица и внимательными серыми глазами. Он был спокоен, почти расслаблен, словно ожидал гостей на чаепитие, а не ареста.
— Добрый вечер, капитан! — произнёс он с лёгким акцентом. — Меня зовут Эрих Шмидт, лейтенант Абвера. Рад, наконец, познакомиться.
Воронцов подошёл ближе, не опуская пистолета.
— На колени!
Солдаты обыскали его. Шмидт покачал головой.
— Боюсь, времени на это нет. До полуночи остался час. Вы можете арестовать меня, но это не изменит ситуацию. План уже запущен. Салют начнётся, и мои товарищи передадут нужные координаты. С моей помощью или без неё.
В этот момент в дверь ворвалась Анна с её группой. Автоматы направлены на Шмидта. Она быстро оценила ситуацию, подошла к столу, посмотрела на рацию.
— Она работает, — сказала она Воронцову. — Антенна выведена на крышу. Частота немецкая, военная.
Шмидт смотрел на Анну с интересом.
— Лейтенант Морозова, я полагаю. Ваша репутация вас опережает. Говорят, вы лучший аналитик в вашем отделе.
Анна не ответила. Её глаза были прикованы к рации.
— Алексей, — сказала она тихо. — Здесь недавно была передача. Лампа показывает, что последний сеанс связи был десять минут назад. Он уже связывался с кем-то.
Воронцов почувствовал, как внутри всё сжалось.
— С кем?
Шмидт усмехнулся.
— С теми, кто ждёт сигнала. У вас в городе несколько агентов, капитан. Петров был лишь одним из них. И даже если вы арестуете всех нас, найдётся кто-то, кто выполнит задачу. Мы готовились к этой операции полгода. Каждая деталь продумана, каждый резервный план предусмотрен.
Анна наклонилась к радиостанции, изучая настройки.
— Здесь не только передающая рация, здесь и приёмник. Он получал сообщения. Смотри, последнее пришло в десять двадцать. Всего одно слово: «Готов».
— Кто готов? — резко спросил Воронцов, поворачиваясь к Шмидту. — Кто ещё в городе?
Шмидт молчал. Его лицо оставалось спокойным, почти скучающим. Воронцов сделал шаг вперёд, готовый с силой выбить из него информацию. Но Анна остановила его, положив руку на плечо.
— Подожди, — сказала она тихо.
Она снова наклонилась над рацией, листая какие-то бумажки, лежавшие рядом.
— Это коды, расписание передач. И вот это, смотри! — Она показала Воронцову лист, исписанный мелким почерком. — Это список позывных: четыре разных агента. Учитель — это Петров, музыкант, доктор и повар. Все они должны были передавать информацию Шмидту, а он — координировать артиллерийский удар.
— Музыкант, доктор, повар, — повторил Воронцов. — Кто это?
Шмидт пожал плечами.
— Разве это важно? Через час вы всё равно узнаете, когда начнётся салют, и город превратится в руины.
Воронцов хотел было ударить его, но сдержался. Вместо этого он повернулся к Анне.
— Нужно найти остальных. Прямо сейчас. У нас меньше часа.
Анна кивнула. Её ум уже работал, перебирая варианты.
— Музыкант. Кто в городе связан с музыкой? Учителя музыки, военный оркестр?
Воронцов вспомнил.
— В городском театре сегодня должен был выступать военный оркестр перед салютом. Концерт начинается в одиннадцать часов. Там будет полно народу: солдаты, офицеры, гражданские. Театр рядом с площадью, где запускают салют.
— Идеальная позиция для наблюдения, — добавила Анна. — Музыкант может быть одним из оркестрантов или кем-то из обслуживающего персонала.
Воронцов схватил рацию.
— Всем постам! Немедленно направить патрули к городскому театру. Никого не выпускать. Проверить документы всех, кто внутри.
Он повернулся к солдатам.
— Двоих оставить охранять Шмидта. Остальные со мной. Анна, берёшь свою группу, идём в театр. Времени нет.
Они выбежали из здания, оставив Шмидта под охраной. Часы показывали одиннадцать вечера. Шестьдесят минут до полуночи. Город готовился к празднику, не зная, что под его радостным фасадом кипела невидимая битва, где ставкой были сотни жизней.
Городской театр встретил их запахом свежей краски, табака и предпраздничной суеты. В фойе толпились солдаты и офицеры, в зале уже шла последняя репетиция военного оркестра. Воронцов и Анна прошли за кулисы, показав своё удостоверение удивлённому администратору. Им нужен был список всех, кто находился в здании. Оркестр состоял из двадцати человек. Все местные музыканты, мобилизованные для поднятия духа войск. Воронцов методично опрашивал каждого, проверял документы, смотрел в глаза. Анна делала то же самое с техническим персоналом. Пока ничего подозрительного. Обычные, измученные войной люди, которые хотели просто сыграть концерт и забыть хоть на час об ужасе, окружавшем их каждый день.
Но время поджимало. Концерт скоро должен был начаться, а салют — ровно в полночь. Где-то здесь был человек с позывным «музыкант», который должен был координировать сигналы через салют. Но кто он? Воронцов почувствовал, как внутри нарастает холодная злость. Они упускали что-то важное, какую-то деталь, которая была прямо перед глазами, но оставалась невидимой.
Он вернулся в фойе, где Анна разговаривала с пожилым дирижёром оркестра. Анна заметила его взгляд и подошла.
— У меня есть мысль, — тихо сказала она. — Музыкант не обязательно кто-то из оркестра. Это может быть позывное, связанное с чем-то другим. Например, с тем, кто контролирует звук салюта. Кто даёт команды пиротехникам.
Воронцов замер. Она была права. Салют — это не просто огонь в небе. Это координированное действие, где важна последовательность, интервалы, синхронизация. И кто-то должен был этим руководить.
— Кто отвечает за салют? — резко спросил он у администратора. — Кто даёт команды?
— Старший лейтенант Степан Волков из сапёрного батальона, — ответил тот неуверенно. — Он сейчас на площади, готовит установки.
Воронцов и Анна выбежали из театра. Площадь была освещена прожекторами, создававшими резкие тени на снегу. В центре, у основания деревянной конструкции для запуска ракет, стояла группа солдат. Один из них, невысокий офицер в запачканной сажей шинели, отдавал распоряжения.
— Лейтенант Волков! — окликнул его Воронцов.
Офицер обернулся. Его лицо было обычным, усталым, покрытым копотью.
— Слушаю, товарищ капитан!
Воронцов подошёл ближе, изучая его взглядом.
— Ваши документы.
Волков без колебаний достал потрёпанную красноармейскую книжку. Воронцов пролистал её.
— Всё в порядке. Призван в сорок втором. Сапёрное училище. Несколько операций по разминированию. Ранение лёгкое в сорок третьем. Чисто.
— Слишком чисто, — тихо сказала Анна, подойдя к нему сбоку. — Посмотри на его пальцы.
Воронцов присмотрелся. На указательном и среднем пальцах правой руки были характерные мозоли, но не те, что остаются от работы с миной или взрывчаткой. Это были мозоли музыканта, того, кто долго играет на духовом инструменте или на струнах.
— Вы музыкант, лейтенант? — спросил Воронцов, не меняя тона.
Волков дёрнулся едва заметно, но этого было достаточно. Его глаза на секунду стали другими — холодными, расчётливыми. Потом он улыбнулся устало.
— До войны играл на трубе в клубном оркестре. Давно это было.
Воронцов подал знак Анне. Она медленно обошла Волкова с другой стороны, перекрывая пути отступления. Солдаты, готовившие салют, ничего не заметили, продолжая возиться с установками.
— Лейтенант Волков, — произнёс Воронцов чётко. — Вы арестованы по подозрению в шпионаже и подготовке диверсии. Следуйте за мной без сопротивления.
Время остановилось. Волков смотрел на Воронцова несколько секунд, его лицо было неподвижным. Потом он медленно кивнул.
— Я знал, что это рано или поздно случится.
Голос его был спокойным, почти облегчённым. Двое солдат из группы Воронцова надели на него наручники. Других сапёров отвели в сторону под предлогом срочной проверки. Волкова повели к машине. Он не сопротивлялся, шёл молча, глядя в землю.
В штабной землянке его посадили на стул. Воронцов сел напротив. За спиной стояли двое автоматчиков. Несколько минут до салюта.
— Поздравляю, товарищ капитан, — тихо сказал Волков. — Вы оказались умнее, чем я думал. Но вы всё равно опоздали. План уже запущен.
Воронцов наклонился вперёд.
— Какой план? Салют как сигнал?
— Мы знаем о вас всех. Учитель, доктор, повар. Петрова вы взяли. Шмидта тоже. Игра окончена.
Волков усмехнулся.
— Петров был приманкой. Старый дурак, который думал, что он важен. Шмидт — радист, но не координатор. Настоящий план знаю только я. И даже если вы меня взяли, вы не успеете его остановить.
Анна вошла в землянку, держа в руках найденный при обыске блокнот.
— Алексей, смотри. — Она развернула страницу. — Схема. Последовательность залпов, интервалы, цветовые коды. Но это не обычная программа салюта. Здесь дополнительные пометки: «Красный, два коротких — позиция альфа». «Зелёный, один длинный — позиция бета». Это целая система команд.
Воронцов взял блокнот. Координаты. Цели в городе и на подступах: склады, штаб, мост, вокзал. Если немецкая артиллерия настроена на эти коды, они накроют все ключевые объекты сразу после салюта.
Волков молчал, но в его глазах мелькнуло удовлетворение. Воронцов понял, что времени на допрос нет. Нужно было действовать.
— Немедленно к полковнику Соколову, — сказал он Анне. — Доложить, что программу салюта нужно изменить полностью. Прямо сейчас. Никаких красных ракет. Никаких зелёных. Только белые и синие. И в другой последовательности. У нас мало времени.
Анна кивнула и выбежала. Воронцов остался один на один с Волковым.
— Почему? — спросил он тихо. — Зачем вы это делали?
Волков поднял на него глаза. В них не было ненависти, только холодная решимость.
— Потому что я видел, что эта война делает с людьми. Потому что я потерял всё, что любил: семью, дом, будущее. И я решил, что если мир сошёл с ума, то я хотя бы выберу, на чьей стороне быть.
— Вы выбрали сторону тех, кто убивает ваших соотечественников, — сказал Воронцов.
Волков покачал головой.
— Я выбрал сторону тех, кто обещал мне покой. Немцы обещали, что если я помогу им, меня переправят в тыл, дадут новые документы, новую жизнь. Я устал от войны, капитан. Я просто хотел, чтобы всё это закончилось.
Воронцов молчал. Перед ним сидел не идеологический фанатик вроде тех, о ком рассказывали в училище. Это был сломленный человек, который променял свою страну на иллюзию спокойствия. Предательство не всегда рождается из ненависти. Иногда оно рождается из простой усталости жить.
Одиннадцать пятьдесят. Десять минут до полуночи. Площадь была полна людей: солдаты, офицеры, местные жители, которых выпустили из домов специально к празднику. Дети, которые почти не помнили мирного времени, с горящими глазами смотрели на деревянные установки для салюта. В воздухе стоял запах хвои, табака и предвкушение чуда.
Анна вбежала в кабинет полковника Соколова, где тот совещался с начальником гарнизонной артиллерии. Она коротко, на одном дыхании, доложила о задержании Волкова, о найденных кодах, о том, что салют был спланирован как система сигналов для немецкой артиллерии.
Соколов побледнел.
— Изменить программу за десять минут? Это невозможно! Ракеты уже заряжены, последовательность установлена, пиротехники работали три дня!
— Возможно, если вы прикажете, — твёрдо сказала Анна. — Замените красные и зелёные ракеты на белые. Запускайте их в случайной последовательности, без чёткого интервала. Сломайте код. Немцы ждут определённых сигналов. Дайте им хаос!
Соколов схватил телефон. Через минуту на площади началась лихорадочная работа. Сапёры вытаскивали из установок красные и зелёные ракеты, заменяя их белыми и синими. Офицер, отвечавший за последовательность, получил новый приказ — запускать по интуиции, без строгого графика.
Одиннадцать пятьдесят восемь. Две минуты до полуночи. Воронцов стоял на крыльце штабной землянки, глядя на площадь. Рядом с ним была Анна. Её дыхание было частым, но лицо — спокойным. Они сделали всё, что могли. Теперь оставалось только ждать.
Полночь. Кто-то в толпе начал отсчёт.
— Десять!
— Девять!
— Восемь!
Голоса сливались в единый гул.
— Семь!
— Шесть!
— Пять!
Воронцов почувствовал, как сжались кулаки.
— Четыре!
— Три!
— Два!
— Один!
— С Новым годом!
Первая ракета взлетела в небо с оглушительным свистом. Она взорвалась белой вспышкой, осветив площадь призрачным светом. Потом вторая — синяя. Потом ещё одна белая, но с другим интервалом. Не таким, как планировал Волков. Салют был прекрасным, но это была уже не та строгая смертоносная последовательность, что была закодирована в блокноте. Люди на площади кричали, радовались, обнимались. Дети смеялись, показывая пальцами на огненные цветы в небе. Война на несколько минут отступила, позволив им вспомнить, что такое счастье.
Но Воронцов и Анна не смотрели на салют. Они смотрели на горизонт, туда, где за холмами стояли немецкие батареи. Если Волков говорил правду, то немцы сейчас ждут сигналов. Они видят салют, но не могут его расшифровать. Код сломан.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Ни одного залпа артиллерии. Ни одного взрыва. Немцы не стреляли. Либо потому, что не поняли сигналов, либо потому, что решили не рисковать, не имея чётких координат.
Анна тихо выдохнула.
— Мы успели. — Её голос дрожал от облегчения и усталости. — Мы их обыграли.
Воронцов кивнул, не отрывая взгляда от горизонта. Салют продолжался, последние ракеты взрывались в небе, оставляя за собой медленно гаснущие искры. На площади оркестр заиграл старую песню, которую подхватили сотни голосов. Война продолжалась. Но в эту ночь, в первые минуты сорок четвёртого года, люди в этом прифронтовом городе получили то, чего были лишены так долго: момент радости, не отравленный страхом.
И этот момент был спасён не громкими сражениями, а тихой, почти незаметной работой двух оперативников СМЕРШ, которые поставили жизни людей выше слепого следования приказам.
На следующий день началась рутинная работа: допросы Волкова, проверка всей сети, поиск остальных агентов — доктора и повара. Шмидт на допросах дал несколько имён, но они были неполными, закодированными, потребовались недели, чтобы распутать весь клубок. Петрова после долгих допросов расстреляли. Он так и не признался в полном объёме своей вины, до конца веря, что был просто наблюдателем, а не соучастником. Шмидта обменяли на пленных советских офицеров через нейтральную территорию — это было редкостью, но его информация была настолько ценной, что командование пошло на это. Волкова осудил военный трибунал. Приговор был предсказуем: высшая мера. Но перед расстрелом он попросил встречи с Воронцовым. Капитан согласился.
Они встретились в той же камере, где когда-то сидел Петров. Волков выглядел спокойным, почти умиротворённым.
— Я хотел сказать спасибо, — начал он неожиданно.
— За что? — удивился Воронцов.
— За то, что остановили меня. За то, что я не успел совершить то, что планировал. Я бы не смог жить с этим. С тысячами смертей на совести. Я устал от войны. Но я не хотел становиться убийцей детей, которые смотрели на салют с такими счастливыми лицами. Вы спасли меня от этого.
Воронцов молчал. Перед ним сидел человек, который находился в самой опасной точке предательства — между сознательным выбором зла и отчаянной попыткой сбежать от ужаса. И в последний момент, благодаря вмешательству СМЕРШ, он не переступил черту, за которой не было возврата. Но цену за свой выбор ему всё равно пришлось заплатить.
Через два дня Волкова расстреляли. Его похоронили без знаков отличия в общей могиле, имя вычеркнули из списков, как и многих других, кто выбрал неправильный путь.
Январь сорок четвёртого. Прошла неделя после Нового года, город жил обычной прифронтовой жизнью, но что-то неуловимо изменилось. Люди стали чуть меньше бояться, чуть больше верить, что они переживут эту войну. Воронцов и Анна сидели в штабной землянке, разбирая последние документы по делу «Новогодняя радиоигра», как его окрестили в сводках. Полковник Соколов представил их обоих к наградам, но они оба знали, что настоящая награда — это те жизни, которые они спасли, и сам факт того, что праздник состоялся.
— Знаешь, Алексей, — тихо сказала Анна, откладывая папку, — я всё думаю о том, что сказал Волков перед казнью, что он был благодарен, что мы его остановили. Как человек может дойти до того, чтобы предать и при этом не хотеть последствий своего предательства?
Воронцов долго молчал, перебирая в пальцах обломок карандаша. Потом медленно ответил:
— Война ломает людей по-разному. Кто-то ломается и превращается в героя, преодолевая себя. Кто-то ломается и падает так глубоко, что уже не может выбраться. Волков хотел сбежать, но сбежать от войны невозможно. Она везде. И когда он понял это, было уже поздно.
Анна кивнула.
— А доктор и повар? Мы так и не нашли их.
Воронцов пожал плечами.
— Шмидт дал нам зацепки, но их недостаточно. Возможно, они залегли на дно. Возможно, их и не существовало, и это была дезинформация, чтобы мы тратили ресурсы на поиск призраков. Мы никогда не узнаем наверняка.
Это и было самым страшным в их работе. Они никогда не могли быть уверены, что поймали всех. Всегда оставалась тень сомнения, вопрос, который не имел ответа. Где-то в городе, может быть, сидел ещё один агент. И он ждал — ждал следующего приказа, следующего салюта, следующего шанса. Но они сделали всё, что могли. Они защитили город в самую уязвимую ночь, когда люди были счастливы и беззащитны. Они сломали вражескую операцию, которая готовилась месяцами. И они доказали, что даже в самой безнадёжной ситуации, даже когда враг проник в самое сердце обороны, есть шанс победить.
За окном землянки раздались детские голоса. Кто-то играл в снежки, смеялся. Эти звуки, простые и живые, были самым важным доказательством того, что их работа имела смысл. Воронцов встал, надел шинель.
— Идём, Анна Степановна. Нас ждёт новое дело. Полковник передал ориентировку по подозрительному перемещению грузов на складе боеприпасов.
Анна поднялась следом, застёгивая полушубок. Война продолжалась, и их война тоже — невидимая, беззвучная, но не менее важная, чем та, что гремела на передовой.
Они вышли в морозный день. Солнце слепило глаза, отражаясь от снега. На площади, где неделю назад взлетал салют, дети лепили снеговика. Один из мальчишек, заметив офицеров, радостно помахал рукой. Воронцов улыбнулся и помахал в ответ.
— Когда-нибудь война закончится, — тихо сказала Анна, глядя на детей. — И эти дети вырастут, не помня, что однажды ночью салют мог стать их последним воспоминанием.
— Пусть не помнят, — ответил Воронцов. — Пусть помнят только праздник, а мы будем помнить за них. Это наша работа.
Они пошли по заснеженной улице — двое оперативников СМЕРШ, чьи имена никогда не попадут в сводки Информбюро, чьи подвиги не будут воспеты в песнях. Но именно такие, как они, держали линию обороны там, где её не видно на картах: в тени, в тишине кабинетов, в бесконечной рутине проверок и допросов.
История новогодней радиоигры закончилась, но их война продолжалась. И каждый день они вставали, надевали форму и шли туда, где невидимый враг мог скрываться под любым лицом, за любой улыбкой, в любом приказе. Это была война за доверие — страшнее любого сражения, потому что в ней не было линии фронта, и враг не носил чужой формы. Но именно эту войну нужно было выиграть, чтобы выиграть ту, большую. И они её выигрывали — день за днём, дело за делом, жизнь за жизнью.
Позже, много лет спустя, когда архивы частично рассекретят, историки найдут тонкую папку с грифом «Совершенно секретно». В ней будет короткий отчёт об операции по пресечению попытки использования праздничного салюта как системы кодированных сигналов для вражеской артиллерии. Несколько страниц сухого текста, несколько фамилий, несколько дат. Но за этими строками стояли жизни сотен людей, которые встретили новый 1944 год с радостью, не зная, что над ними висела смертельная угроза. И эта угроза была отведена двумя оперативниками, чьи имена в отчёте указаны скупо: капитан Воронцов А.П. и старший лейтенант Морозова А.С. Больше ничего. Никаких подробностей о бессонных ночах, о гонке со временем, о моральном выборе между приказом и совестью. История не сохранила этих деталей. Но они были. И они имели значение.
Потому что война — это не только танковые прорывы и воздушные бои. Это ещё и тихая, невидимая работа тех, кто ловил предателей, разоблачал шпионов, защищал не территорию, а саму возможность доверять тем, кто рядом. И в канун нового 1944 года, когда над прифронтовым городом Велиж взлетали белые и синие ракеты, ломая вражеский код и спасая жизни, эта невидимая война была выиграна — ещё одно небольшое сражение в огромной битве за право жить, верить и надеяться.
Салют гремел над городом, люди смеялись и обнимались, дети смотрели в небо с восторгом. А где-то в темноте, за линией фронта, немецкие артиллеристы в недоумении смотрели на хаотичную последовательность вспышек, которая не складывалась ни в какой код, и медленно опускали стволы орудий. Игра была проиграна, код сломан, жизни спасены.
— С Новым годом, товарищ капитан! — тихо сказала Анна, когда они шли по заснеженной улице.
— С Новым годом, Анна Степановна! — ответил Воронцов. — Пусть в этом году мы поймаем всех, кто прячется в тени.
— Если Бог даст, закончим эту войну, — добавила она.
— Если даст, — согласился он.
Они шли дальше, в морозный день января сорок четвёртого. Двое солдат невидимого фронта, чья война не прекращалась ни на минуту. И пока они несли свою службу, у людей был шанс — шанс дожить до победы, шанс увидеть мирное небо, шанс встретить ещё один Новый год без страха, что праздничный салют станет последним, что они увидят.