Вечерняя мгла сгущалась над деревней, просачиваясь сквозь маленькие окошки избы Евграфа. Внутри, под тусклым светом керосиновой лампы, собрались соседи. Их лица отражали общую скорбь. Мужики, попыхивая самокрутками, бабы, теребя концы платков, обсуждали одно – похороны. В углу, на лавке, сидел Иван. Обняв двух своих сестрёнок, он смотрел на всё это безучастными глазами. Его взгляд, пустой и отрешённый, скользил по лицам взрослых, не задерживаясь ни на одном. Сестрёнки, прижавшись к нему, тихо всхлипывали.
— Как же они теперь одни-то будут? — сокрушённо кивали головами бабы. — В Детский дом, должно быть, отправят?
Слова эти, словно острые иглы, вонзались в сердце Ивана. Детский дом… Это слово звучало как приговор, как конец всему, что было ему дорого.
— У них в городе вроде родственница есть, раньше в Ольговке жила. Евграф к ней осенью ездил, продукты отвозил, — вспомнила Дора Ковалёва, пытаясь найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации.
— Вань, — позвала она мальчика, — адрес тётки вашей есть, её вроде Нюрой зовут?
Иван медленно поднял голову.
— Там, за иконами, конверт лежит, — ответил он, его голос был глухим и безжизненным. — А зачем он вам?
— Как зачем? Сообщить надо, чтобы на похороны приехала, и с вами что-то решать надо, определять вас.
— Ничего с нами решать не надо, — насупился Иван, его голос окреп, в нём появилась сталь. — И определять тоже никуда не надо. У нас дом есть, тут и будем жить.
Дора Ковалёва, женщина с добрыми, усталыми глазами, подошла к Ивану и ласково положила руку ему на плечо.
— Ванька, милый, мы понимаем, что тебе тяжело. Но ведь тётка Нюра, хоть и дальняя, но всё-таки родная. Может, в город заберёт, приглядит за вами, пока девки хоть чуть подрастут.
Иван отвернулся, крепче прижимая к себе сестрёнок.
— Никуда мы не поедем, ни в какой город. Дедушкин дом не бросим.
Один из мужиков, старый дед Матвей, крякнул и проговорил:
— Дом-то есть, Ванька. Да только кто за вами присмотрит? Ты не больно велик. А сестрёнки твои совсем крохи. Он посмотрел на девочек, которые прижимались к брату.
— Я сам за всем присмотрю, — твёрдо сказал Иван, поднимая голову. В его глазах, ещё недавно полных детской растерянности, теперь горела решимость.
Вечерняя мгла за окном сменилась полной темнотой. В избе стало тише. Соседи, посидев ещё немного, стали расходиться.
— Я сегодня с вами останусь, — проговорил дед Матвей, — чтобы вам не так страшно было.
Иван только кивнул, соглашаясь.
Наутро Дора взяла адрес и сбегала на почту отбить телеграмму. Через два дня привезли тело Евграфа. Гладков распорядился чтобы всё подготовили к похоронам. Хоронить Мироныча собралось всё село. Солнце, пробиваясь сквозь серые облака, освещало скорбную процессию, медленно двигавшуюся к кладбищу. Впереди несли гроб Евграфа, за ним шёл Иван с сестрёнками, держа их за руки, за ними тянулись односельчане. Антип тоже пришёл на кладбище вместе со всеми. Но близко подойти к гробу не решился, звериный страх охватывал его при мысли, что надо посмотреть в лицо покойнику. Точно он мог уже мёртвым рассказать о том, что произошло метельной ночью на ферме.
Похоронили Евграфа под старой раскидистой берёзой, рядом с женой и невесткой. Иван стоял у могилы, вцепившись в руки сестренок, и смотрел, как опускают гроб в землю. Слёзы не текли, он выплакал их ещё ночью, в темноте избы.
— А родственница так и не приехала, — проговорила одна из баб, — видать, не слишком нужны сироты.
— Погоди, — одёрнула её Дора, — может, приедет ещё. Тут до райцентра добраться проблема. Пока доедешь, Богу душу отдашь, а это город. Да и не молоденькая она, покойный Евграф говорил, что в город уехала за сестрой хворой приглядывать.
Когда после похорон все собрались в доме Мироновых на поминки, Гладков встал из-за стола и стал говорить:
— Тяжело нам терять односельчан, особенно когда уходят такие люди, как Евграф. Работящий, честный, всегда готовый помочь. Память о нём останется в наших сердцах.
— Память памятью, — вслед за ним поднялся Пётр Ковалёв, — а с детьми нужно решать? Родня ведь, пока не объявилась. Их что, в Детский дом, что ли?
— С детьми обязательно что-нибудь придумаем, — пообещал Гладков.
— Так давайте сейчас думать, чего на потом откладывать, — стоял на своём Пётр. — Отец их голову на войне сложил, деда за колхозное добро негодяи жизни лишили. А детворе. Значит, за всё это по казённым домам теперь мыкаться?
Гладков откашлялся, поправил пиджак.
— Варианты есть разные. Можно обратиться в опеку, они помогут оформить опекунство. Кто готов взять детей под свою опеку?
Все за столом приумолкли, поглядывая друг на друга. Дора Ковалева вздохнула и поднялась вслед за мужем.
— Если надо, нас с Петром оформляйте. Не бросать же детей на произвол судьбы. Живём рядом, приглядим и поможем. Сашка наш с Иваном друзья с рождения, ничего, справимся.
Пётр с благодарностью поглядел на жену. В избе раздался одобрительный гул. Все взгляды устремились на Дору и Петра.
— Да все поможем, чего там, приглядим, — загудели голоса.
Гладков облегчённо вздохнул.
— Вот и хорошо. Я думаю, Евграф был бы спокоен, зная, что его внуки останутся в родной деревне, под присмотром хороших людей. Опекунство оформим, как положено, беру это на себя.
Через неделю приехала Нюра. Она как вошла в избу, так и запричитала с порога:
— Горе-то какое, горе! Евграфушка, у кого только рука поднялась, убили тебя супостаты, ироды проклятые. Лютую смертушку ты, родимый, принял. Ванечка, кровиночка моя! Как же вы тут одни? И я, горемычная, за сто вёрст от вас. Даже на похороны не успела приехать.
Выплакавшись, она размотала платок, сняла пальто и поставила на стол сумку с городскими гостинцами.
Нюра окинула взглядом избу, задержавшись на грустных глазах Ивана.
— Ничего, Ваня, я вас не брошу. Заберу в город, квартирка там, правда, маленькая, ну да разместимся как-нибудь.
Иван, который до этого момента молчал, проговорил:
— Спасибо, баба Нюра, только мы никуда не поедем.
— Как так, Ваня? — опешила Нюра. — Одним вам тут нельзя.
— А мы не одни, тётка Дора с дядей Петром будут за нами присматривать. Они уже согласились опеку оформить.
Узнав о том, что к Ивану с сёстрами из города приехала родственница, в дом пришла Дора.
— Вот, — развела руками Нюра, — приехала, а Евграфа уже схоронили. Сестра у меня совсем лежачая стала. Еле уговорила соседку присмотреть за ней. На пару дней только и вырвалась.
Женщины долго о чём-то разговаривали между собой, потом Нюра сказала:
— Раз уж так сложилось, раз люди добрые нашлись, приглядят за вами, оставайтесь дома, родные стены завсегда лучше. Я бы тоже из Ольговки никуда не уехала, кабы не больная сестра. А я помогать стану, чем смогу, хоть изредка приезжать навещать.
— Баба Нюра, а ты сама к нам с бабой Надей перебирайтесь, — предложил Иван, — раз по деревне скучаешь.
— Ох, Ванюша, — вздохнула Нюра, — я бы всем сердцем рада. Только как Надю повезёшь, не ходит она совсем, ничего не выйдет, родной.
Нюра погостила в Ольговке еще день, сходила с детьми на могилу Евграфа, поклонилась ему, поблагодарила за то, что никогда не оставлял её без своей помощи. А утром уехала, оставив Ивану небольшую сумму денег и обещание писать. Через неделю после её отъезда Дора с Петром официально стали опекунами Ивана и Кати с Наташей. Бумажная волокита оказалась делом хлопотным, но Гладков помог, и вскоре все формальности были улажены. Жизнь в Иловке потекла своим чередом, но для Ивана она изменилась навсегда. Он стал старшим в доме, ответственным за сестрёнок. Ему, как и остальным деревенским мальчишкам, хотелось и на коньках на речке покататься, и поозорничать с девчонками, забросав их снежками. Но после школы он спешил не на гору к товарищам, а домой, к хозяйству, к трудным крестьянским заботам. Как-то друг его, Сашка Ковалёв, спросил:
— Ты после семилетки куда учиться пойдёшь?
На что Иван, усмехнувшись, ответил:
— Закончилась моя учёба, я с весны прицепщиком* в колхозе работать буду. Девок поднимать надо, на одной пенсии за отца не проживёшь.
-------------------------------------------------------------
* Прицепщик — человек, работающий на каком-либо прицепном орудии — плуге, сеялке, косилке, копнителе и т. п.