В день отъезда Клавдия проснулась раньше будильника.
Пару минут лежала, вслушиваясь в тишину: соседский ребёнок включил мультики, дворник во дворе скрипел лопатой.
«Вот он, запас времени на передумать», — подумала она.
Этим запасом она не воспользовалась.
Встала и пошла собираться в путь-дорогу.
Перед выходом она медленно прошла по квартире.
Провела ладонью по спинке стула, по краю стола, по подоконнику.
Так делали герои фильмов, так захотелось попрощаться с домом и ей.
— Ничего, — сказала она себе вслух. — Это всего лишь перемены. Я ведь так хотела уехать.
Метро было тем же, что и всегда.
Те же люди с чемоданами и без, те же рекламные плакаты, тот же сквозняк в переходе.
Только она сегодня ехала не на работу, а на вокзал.
Мать встретила её уже у входа в здание — странно, они же вчера попрощались.
— Я думала, ты опоздаешь, — сказала она вместо «здравствуй». — Ты же всегда в последний момент выходишь.
— Мамуль, ну мы же договаривались не устраивать сцен прощания, — усмехнулась Клава.
- Не могу я так, дочка. Ты всегда была со мной, а тут вдруг уезжаешь. Не могу я не проводить. Котлет вот напекла тебе на первое время...
Они дошли до нужного пути.
Поезд уже стоял — длинный, с тусклыми окнами.
— Тяжёлая? — мать кивнула на сумку.
— Терпимо, — ответила Клава. — Там только самое нужное.
— Самое нужное — это мозги и сердце, — фыркнула мать. — Они у тебя с собой, я надеюсь.
— Кажется, да.
Повисла пауза.
Голос по громкой связи объявил время отправления и просил «занимать свои места».
— Я не буду тебе ничего говорить про «возвращайся, если что», — тихо сказала мать. — Ты и так знаешь, что двери для тебя всегда открыты.
— Знаю, — кивнула Клава.
— И не буду делать вид, что рада, — добавила она. — Я не рада. Мне страшно за тебя.
Клавдия посмотрела ей в лицо: привычные черты, немного постаревшие за последние месяцы — словно эти разговоры тоже оставили след.
— Мне тоже страшно, — сказала она. — Но там, где я сейчас, мне тоже нельзя оставаться.
Мать вздохнула, кивнула, будто этой честности ей было достаточно.
— Я тебе тут кое‑что положила помимо котлет, — сказала она, чуть смущённо. — В сумку.
— Что?
— Не сейчас, — отмахнулась мать. — Потом посмотришь.
Объявили посадку.
Люди задвигались, кто‑то торопился, кто‑то крутил головой, кто‑то обнимался, не желая отпускать.
Клавдия обняла мать крепко.
Запомнила запах её духов, смешанный с запахом котлет.
— Я буду звонить, — сказала она.
— И я, — кивнула мать. - Счастливого пути.
Они отстранились.
Мать посмотрела на неё внимательно, словно делала последнюю перед дорогой фотографию — мысленную.
— Иди уже, — сказала она.
Клавдия усмехнулась, подхватила сумку и поднялась по ступенькам вагона.
Внутри было тепло и чуть душно.
Она нашла своё место, задвинула сумку наверх, села.
Через стекло видела, как мать стоит на платформе — не машет руками, не плачет, просто стоит, слегка сутулая, сжимает в руках перчатки.
Поезд дёрнулся почти незаметно, потом чуть сильнее, и медленно поехал.
Платформа начала отъезжать назад, люди превращались в пятна.
Клавдия до последнего смотрела на мать, потом позволила себе откинуться на спинку сиденья.
В груди было странное ощущение — и легкость, и чуть щемит.
Поезд набирал скорость.
Рельсы стучали свои неторопливые «тук‑тук», за окном проплывали станции, гаражи, поля.
Клавдия достала сумку, приоткрыла боковой карман.
Там лежал пакетик с бутербродами и аккуратно сложенное кухонное полотенце с вышитыми яблоками.
Под полотенцем — маленький сложенный листок.
«Дочка, если ты его найдешь, скажи, что я его всю жизнь любила и люблю. Но видеть его не желаю».
Клавдия прочитала эту короткую записку несколько раз.
Женщины - странный народ. Люблю, но видеть не хочу...
В ней была обида, и растерянность.
Она спрятала листок в блокнот.
За окном уже начинался другой пейзаж — меньше городских огней, больше пространства.
Она ещё не доехала до приюта, не встретила людей, которые помнили её отца, не поняла, насколько новая жизнь окажется «её».
Но ей всё нравилось.
К вечеру небо опустилось ниже, свет в вагоне стал жёлтым.
Соседка по купе — женщина средних лет с аккуратным чемоданом — читала детектив и иногда предлагала Клавдии конфеты «чтоб не скучно было ехать».
Они обменялись парой фраз, узнали имена и станции, но ни одна не стала задавать лишних вопросов — у каждой была своя причина для этого пути.
На станции, где нужно было сделать пересадку, воздух ударил в лицо так, будто здесь было на несколько градусов холоднее.
Небольшой вокзал, лавки с жареными пирожками, пара таксистов, автобус с тусклой надписью нужного города.
До приюта отсюда было ещё ехать, но ощущение «почти приехала» уже поселилось где‑то в районе солнечного сплетения.
Автобус был старый, тёплый, в нем пахло соляркой.
Люди ехали молча: кто с авоськами, кто с пакетами, кто с маленькими чемоданами.
За окном темнота сливалась с полями, редкие фонари выхватывали придорожные кусты, знаки, перекрёстки.
Когда водитель объявил нужную остановку, автобус почти опустел.
Клавдия вышла в темноту, которую разрезал одинокий фонарь возле небольшого здания с вывеской «Ветеринарный приют».
Рядом — забор, за ним — несколько вольеров, откуда доносился лай разной степени уверенности.
Дверь приюта открылась, ещё до того как она успела постучать.
Лидия — та самая женщина из видеозвонка, только вживую она казалась чуть ниже и чуть теплее.
— Добрались? — спросила она, будто они виделись вчера.
— Да, — кивнула Клава. — Немного растрясло с непривычки, но ничего.
— Ну и отлично, — Лидия отступила, впуская её внутрь. — Проходите. У нас скромно, но я вам говорила.
Внутри пахло тем, чем должно пахнуть в приюте: дезсредствами, кормом, мокрой шерстью и чем‑то ещё — терпением, наверное.
Коридор, несколько комнат, дальше — дверь во двор.
— Сюда, — Лидия показала на одну из комнат. — Здесь вы будете жить. Комната маленькая, но отдельная. Кухня — общая, душ — по коридору.
— Спасибо, — сказала Клава.
Комнатка действительно была небольшая: кровать, стол, стул, шкаф, маленькое окно.
— Завтра я вас по приюту проведу, познакомлю с нашими жильцами, и хвостатыми, и двуногими, — сказала Лидия. — Сегодня — отдохните с дороги. Но если услышите ночью лай — не пугайтесь. Они и на луну, и на новые запахи реагируют.
— Хорошо, — кивнула Клава.
Клавдия поставила сумку, открыла окно на пару сантиметров — впустить холодный воздух, который пах дымом и снегом.
«Вот и приехали», — сказала она себе.
Она решила разобрать сумку, поставила кружку с котёнком на стол, положила рядом блокнот.
Комната от этого почти не изменилась, но в ней появился маленький остров её прежней жизни.
Перед сном она всё‑таки вышла во двор — в куртке, в шапке, накинула шарф.
Над приютом было другое небо: темнее, ближе, а сколько на нем было звезд - дыхание перехватило.
В городе их почти не было видно, здесь они висели над вольерами, как маленькие лампы.
Собаки в дальних клетках залаяли, учуяв чужой запах.
Одна, рыжая, с белой грудкой, подошла ближе к сетке, посмотрела на неё внимательно, потом тихо завиляла хвостом — не слишком доверчиво, но и не враждебно.
— Привет, — сказала ей Клава. — Я тоже тут пока не знаю, радоваться мне или выть.
Собака чихнула, фыркнула и уткнулась носом в решётку.
Клавдия сунула пальцы между прутьями, осторожно, чтобы не спровоцировать.
Тёплое дыхание щекотало кожу.
В этот момент она отчётливо почувствовала: да, страшно. Да, неизвестно.
Но она справится.
Возвращаясь в комнату, она поймала себя на мысли, что за весь день ни разу не подумала о том, как «сбежать обратно», только — как «привыкнуть здесь».
Лёжа в постели, она услышала за стеной чей‑то шаг, хлопок двери, тихое «тише, Пират, люди спят».
Где‑то вдалеке проехала машина. Скоро утро, нужно поспать.
продолжение