Зора пришла через неделю.
Так, будто они действительно просто договорились «как‑нибудь увидеться позже». Откуда цыганка знала, что Клава приедет именно в этот приют?
Ах, да, цыгане ведь имеют дар или это просто совпадение.
Было солнечное утро. Зима заканчивалась и это радовало.
Клавдия возилась в процедурной: обрабатывала уши нервной мелкой собачке, которая рычала для порядка, но хвостом всё равно виляла.
Дверь в приют хлопнула, в коридоре послышались голоса.
— Опять вы со своими сухарями? — Лидия ворчала, но в голосе её слышалась привычная усталая нежность. — Я же говорила, мы кормим их по расписанию. И острое им нельзя.
— Им нельзя, а мне можно, — возразил знакомый хрипловатый голос. — Что за жизнь без сухарей, а?
У Клавдии на секунду остановилась рука.
Собачка недовольно пискнула, и это вернуло её в реальность.
— Всё, зайка, — тихо сказала она собаке. — Мы с тобой ещё успеем всё вылечить, не волнуйся.
Она вышла в коридор, вытирая руки о полотенце.
И увидела её.
Зора стояла у стола, на котором лежали списки кормов.
В руках — тот самый вечный пакет, платок на голове, по краю которого виднелись серые волосы.
Она казалась такой же, как там, в Москве, только фон поменялся: вместо городского кафе — приют, вместо светофора — длинный коридор с дверьми.
— Лида, — говорила она, — Собакам, знаешь ли, слово доброе не по расписанию надо давать. Я ведь не покормить прихожу.
Лидия закатила глаза:
— Слов добрых у нас на всех хватает.
Клавдия остановилась на секунду, не зная, подойти сразу или подождать, когда её заметят.
Решать за неё долго не пришлось.
Зора повернулась как раз в ту сторону, где она стояла.
Сначала просто по движению, потом взглядом.
Глаза у неё не изменились — те же тёмные, цепкие.
Они задержались на секунду, затем сузились, словно фокусируя картинку.
— Ну, — сказала она спокойно. — Вот ты где, девочка.
Лидия обернулась от стола.
— Вы же знакомы, — констатировала она. — Я вам мешать не буду.
Она ушла в свой кабинет, закрыв за собой дверь, оставив их вдвоём в коридоре.
— Здравствуйте, Зора, — сказала Клава.
— Здравствуй, Клава Андреевна, — без усмешки ответила та. — Дорогу нашла?
— Видимо, да, — кивнула она.
Повисла короткая пауза.
Где‑то в вольерах залаяли, кто‑то уронил металлическую миску, закаркала ворона.
— Пойдём, — первой нарушила молчание Зора. — Там, где собаки, поговорим. Они хоть не делают вид, что ничего не слышат.
Они вышли во двор.
Снег активно таял, птички весело щебетали.
Лада уже стояла у сетки, как будто ждала.
— Ну здравствуй, рыжая, — Зора сунула пальцы к решётке, Лада обнюхала, знакомо фыркнула. — Видишь, кого я тебе привела?
Они немного постояли молча.
Удивительным образом эту паузу не хотелось заполнять.
— Я думала, вы в Москве останетесь, — сказала наконец Клава.
— Я и там, и тут, — пожала плечами Зора. — У меня дорога длиннее твоей.
Она повернулась к Клавдии лицом.
— Ты правильно сделала, что уехала, — добавила она. — Там ты бы дальше по клетке ходила. Тут хоть калитка открыта.
Клава усмехнулась.
— Пока я просто хожу по новому вольеру, — призналась она.
— Это уже прогресс, — кивнула Зора. — Ты же не для работы только сюда ехала.
— Не только, — честно сказала она.
— Ну вот, — вздохнула Зора. — Началось.
Она поправила платок.
— Ты хочешь найти отца? — спросила прямолинейно.
— Да, — так же прямо ответила Клавдия.
— Был он здесь, — кивнула Зора. — Давно. Не в приюте, его тогда ещё не было в этих местах.
Слова прозвучали спокойно, как факт, к которому она давно привыкла.
— Вы его здесь видели? — уточнила Клава.
— Видела, — сказала Зора. — И не раз.
Она перевела взгляд на дальнюю сторону приюта, за забор, туда, где виднелись деревья и крыши нескольких домов.
— Там, дальше, деревня есть, — кивнула она головой. — Он какое‑то время там жил. То у нас в таборе, то у них. Всё никак не решался, чей он.
Клавдия почувствовала знакомое щемящее чувство: снова эти «между».
Между городом и табором, между больницей и костром, между матерью и свободой.
— И что с ним потом стало? — спросила она.
Зора не ответила сразу.
Она опёрлась ладонью о столб вольера, как будто ей вдруг понадобилась опора.
— Это не история для десяти минут под, девочка, — наконец сказала она. — Ты цену своей правды помнишь?
— Я не маленькая, — сказала Клава.
— Не в этом дело, — покачала головой Зора. — Тут не возраст, тут…
Она замолчала, подыскивая слово.
— Тут про то, насколько ты готова перестать видеть людей чёрно‑белыми, — наконец произнесла она. — И мать, и его.
Клавдия вспомнила записку в кармане: «Люблю, но видеть не желаю».
— Я... не хочу никого оправдывать, — сказала она. — Я хочу понять, что там было.
— Понять — можно, — кивнула Зора. — Оправдывать никого не надо.
Она посмотрела на Ладу, которая тем временем устроилась рядом, положив морду на лапы, как будто слушала их разговор.
— Давай так, — сказала Зора. — Сегодня ты работаешь, у тебя тут свои раненые. Вечером, когда освободишься, пойдём в деревню. Я тебе покажу дом, где он жил.
Внутри у Клавдии что‑то сжалось.
— Сегодня?
— Пока не передумала, — усмехнулась Зора. — И пока ноги ходят.
Клавдия кивнула.
— Хорошо.
— И ещё, — добавила Зора уже мягче. — Ты не думай, что, когда ты этот дом увидишь, всё сразу станет ясно. Иногда дом — это просто стены.
— Я понимаю, — сказала Клава.
— Вот и хорошо, — кивнула Зора. — Тогда вечером за тобой зайду.
Она развернулась и пошла к выходу, не прощаясь.
Клавдия осталась у вольера, Лада ткнулась ей в руку носом, будто напомнила:
«Сначала здесь порядок наведи, потом уже по другим домам ходи».
День пролетел быстро — и одновременно тягуче.
Когда солнце спряталось за деревьями, и двор начал синеть, в дверях действительно появилась Зора.
— Готова? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответила Клава. — Но уже одета.
— Этого достаточно, — кивнула Зора. — Пойдём.
И они вышли за территорию приюта — Клавдия за неделю так и не сделала этого. Сейчас появился проводник.
Дорога до деревни оказалась короче, чем думала девушка.
Сначала — вдоль забора приюта, потом — по узкой тропинке между огородами, где под снегом угадывались грядки и старые ведра, накрытые пластиком.
Воздух был влажным и пах дымом: где‑то топили печи, из труб поднимался сизый пар.
Собаки за заборами отдалённо отзывались на их шаги, кто‑то лениво лаял, кто‑то просто шевелил цепью.
— Ты не думай, — сказала Зора, не оборачиваясь, — тут всё почти так же, как и тогда. Разве что телефоны добавились да заборы повыше стали.
Клавдия смотрела по сторонам и пыталась представить: по этой же дороге, в этой же полутьме, когда‑то шёл отец, которого она ни разу не видела.
— А вы тогда где жили? — спросила она.
— Мы не жили, мы останавливались, — хмыкнула Зора. — Табор — он как ветер: день тут, день там. А он… он больше к домам тянулся.
Они свернули на более широкую улицу.
Несколько одинаковых домов, каждый — с крыльцом, с навесом, с железной печной трубой.
У одного на верёвке висело бельё, подмерзшее по краям.
— Вот, — Зора остановилась у серого дома с облупившейся краской на воротах. — Здесь.
Дом был не старый и не новый, не ухоженный и не заброшенный — как будто жизнь в нём шла, но без лишних усилий.
На крыльце валялся пластиковый таз, возле двери стояла пара сапог.
— Он… здесь жил? — тихо спросила Клава.
— Как умел, так и жил, — ответила Зора. — Немного здесь, немного у нас, немного у себя в голове.
Она подошла ближе, постучала кулаком по двери — не робко, но и не нагло, как будто делала это не в первый раз.
Дверь открыл мужчина лет шестидесяти, в тёплой рубашке, с густыми седыми бровями.
Глаза при этом были живые, внимательные.
— О, Зорка, — сказал он, узнав её. — Знаю, что если ты стучишь, спокойного вечера не жди.
— И тебе здрав будь, — отозвалась Зора. — Я к тебе с гостьей.
Мужчина перевёл взгляд на Клавдию.
Посмотрел внимательно, задержался на лице, на подбородке.
— Похожа, — только и сказал. — Проходите.
Внутри пахло картошкой, печкой и чем‑то ещё — сухими травами, может быть.
Комната была небольшая: стол, лавка, пара стульев, старый диван, телевизор в углу, накрытый вязаной салфеткой.
— Садитесь, — мужчина кивнул на стул. — Я чайник поставлю.
— Не отвлекайся, Федя, — сказала Зора. — Мы по делу.
— По делу — тем более нужен чай, — не согласился он.
Он ушёл на кухню, оставив их в комнате.
Клавдия осматривалась, как человек, который ищет в интерьере чужой жизни хоть какие‑то зацепки.
На стене висела фотография: несколько человек у этого же дома, лет двадцать назад.
Она подошла ближе.
Мужчина помоложе — тот же Федя, судя по лицу.
Рядом женщина в ярком платке.
Чуть сбоку — высокий парень в тёмной куртке, с полуулыбкой.
На подбородке — знакомое пятнышко.
У Клавдии на секунду перехватило дыхание.
Снимок был не слишком чётким, но этого было достаточно.
— Вот он, — сказала Зора, подойдя ближе. — Андрюша.
Имя, которое раньше существовало для неё только как набор букв в документах, вдруг стало живым.
Андрюша.
Так его, значит, здесь называли.
— Ты его помнишь? — спросила она у Зоры, хотя ответ был очевиден.
— Я его не забывала, — поправила она. — Это другое.
Федя вернулся с чайником и тремя стаканами в подстаканниках.
— Ну, — сказал он, ставя всё на стол. — Я так понимаю, это и есть…
— Это Клава, — сказала Зора. — Его дочь.
Федя посмотрел внимательнее.
Кивнул, будто сверяя что‑то в памяти.
— Похожа, — повторил он. — Только в глазах больше… — он поискал слово, — трезвости.
Клавдия не знала, считать это комплиментом или диагнозом.
— Вы его… хорошо знали? — спросила она.
— Настолько, насколько можно знать человека, который всё время одной ногой в дороге, — вздохнул Федя, наливая чай. — Он у нас какое‑то время жил. После больницы.
— После той самой, районной? — уточнила Клава.
— Ага, — кивнул он. — Там у него с начальством не сложилось. С цыганами сложилось, а с начальством — нет.
Он усмехнулся.
— Он хотел всех спасать, — продолжил Федя. — И лошадей, и людей, и собак. Только себя как‑то в этот список не включил.
Зора молча слушала, не перебивая.
Клавдия тоже молчала, но внутри у неё всё напряглось.
— Он тут скакал между нами и табором, — продолжал Федя. — То в домах помогал — кто болеет, кто роды принимает. То к ним уходил — там свои болячки.
— А потом? — тихо спросила Клава.
Федя сжал пальцами чашку.
— Потом война началась, — сказал он. — Только не та, что по телевизору показывают. Его война — внутри себя с самим собой.
Он перевёл взгляд на Зору.
— Ты рассказывай, — сказал он. — У тебя по его душе больше прав.
Зора вздохнула, села ровнее.
— Он не умел выбирать, девочка, — сказала она. — Всё думал, что можно быть везде понемногу. А так не бывает.
— Он ушёл? — спросила Клава, хотя ответ уже чувствовала.
— Сначала — к нам, — кивнула Зора. — Потом — от нас.
Она провела рукой по столу, собирая крошки, как будто собирала строки из старой истории.
— Однажды он пропал, — прямо сказала она. — Ни у вас, ни у нас, ни у Феди его не было.
— Как это — просто пропал? — не выдержала Клава.
— Вот так, — устало ответила Зора. — Ушёл ночью, как всегда, только обратно не пришёл.
Федя тихо кашлянул.
— Мы его потом искали, — сказал он. — По больницам, по моргам, по знакомым. Никто ничего не знал.
— Вы думаете, он… — Клавдия не договорила.
— Думаю, он сделал то, что всегда делал, — сказала Зора. — Сбежал от решения.
— Но… — начала Клава. — Это же не ответ.
— Для тебя — нет, — согласилась Зора. — Для него — да.
Повисла тишина.
— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила она наконец. — Чтобы я тоже… приняла, что он просто ушёл и всё?
— Нет, — покачала головой Зора. — Чтобы ты понимала: иногда нет красивой точки. Есть многоточие.
Федя кивнул.
— Твоя мать свою правду прожила, — сказал он. — Мы — свою. У тебя будет своя. Он… не успел.
Клавдия почувствовала, как внутри поднимается волна — обида, жалость, злость, усталость, всё вместе.
— Я не знаю, как к нему относиться, — честно сказала она.
— И не обязана знать сразу, — ответила Зора. — Относись к себе. Это безопаснее.
Она посмотрела на фотографию на стене.
— Он хотел быть хорошим, — добавила она неожиданно. — Просто у него плохо получалось.
Эта фраза прозвучала мягче предыдущих.
Клавдия откинулась на спинку стула.
Сомнений по поводу «героя» у неё больше не было.
Но и ненависть почему‑то не приходила.
Перед глазами всплыла записка матери: «Люблю, но видеть не желаю».
Теперь к этой фразе добавлялись слова Зоры: «хотел быть хорошим, но не умел».
— Я не знаю, буду ли я его искать дальше, — сказала она. — Мне страшно найти и страшно — не найти.
— Ты его уже нашла, — неожиданно ответил Федя. — В себе.
Это было бы пафосно из чужих уст, но от него звучало просто.
— А жив он или нет… — развёл он руками. — Иногда это уже не самое главное.
Зора встала.
— Пошли, девочка, — сказала она. — Тут душно.
На улице воздух показался почти резким после тепла дома.
Снег падал мелко и тихо.
— Ты злишься? — спросила Зора, когда они отошли от дома.
— Да, — сказала Клава. — И на него, и на вас, и на маму, и на жизнь.
— Хорошо, — кивнула Зора. — Значит, живая.
Они шли молча какое‑то время.
Деревня постепенно оставалась позади, впереди снова показался забор приюта.
— Я не для того тебя сюда привела, чтобы ты его пожалела или простила, — сказала вдруг Зора. — Я для того, чтобы ты увидела: ты не обязана повторять его путь.
Клавдия остановилась.
— Я и не хочу, — сказала она. — Я хочу свой.
— Вот и иди, — кивнула Зора. — Только помни: дорога — это не побег.
Они дошли до ворот.
Зора на прощание коснулась её плеча — коротко, почти незаметно.
— Если ещё захочешь говорить — я рядом, — сказала она. — Если не захочешь — я всё равно рядом.
И ушла, растворившись в сером вечере так же естественно, как появилась в её жизни на переходе.
Клавдия осталась у ворот приюта.
За ними лаяли собаки, внутри горели жёлтые лампочки.
Она вдруг остро почувствовала:
её отец так и не выбрал дом, место, в котором хотел остаться.
У неё такой шанс — есть.
- Что-то недоговаривает цыганка, она ведь знает, что с ним произошло, иначе зачем все это?
продолжение