Родственники бывают двух видов. Одни приходят, когда ты на коне. Другие — когда ты в беде. И это почти никогда не одни и те же люди.
Лена узнала это за одну ночь.
— Вить, а Вить? Ты ножку будешь или грудку? — Лена деловито орудовала ножом, разделывая румяную, исходящую чесночным паром тушку. — Я специально фермерскую брала, у тёти Зины, по триста пятьдесят за кило. Дорого, конечно, но в «Пятёрочке» такая синяя птица лежит, что плакать хочется, а у нас сегодня повод.
Виктор, мужчина крепкий, основательный, с той уютной бытовой округлостью, которая появляется у мужей после двадцати лет хорошей семейной жизни, довольно крякнул, откладывая пульт от телевизора.
— Мне, Ленусь, крылышко. И гузку. Люблю, знаешь ли, пожирнее. А повод у нас знатный. Не каждый день ипотеку закрываем.
— Это точно, — Лена положила мужу на тарелку, расписанную гжельским узором — подарок свекрови, царствие ей небесное, хоть и строгая была женщина, но посуду хорошую держала — самый лакомый кусок. — Пятнадцать лет платили исправно. Зато теперь — всё. Дом наш. Можно и о бане подумать.
Они сидели в своей просторной кухне-гостиной. Дом строили долго, основательно. Стены в два кирпича, утеплитель самый дорогой, крыша — металлочерепица цвета «спелая вишня». Лена помнила каждую копейку, вложенную сюда. Вон те шторы — восемнадцать тысяч за три окна, заказывала через интернет, боялась, что с цветом не угадает. Угадала. А плитка на полу? Итальянская, по акции брали, три коробки пришлось в багажнике «Ларгуса» везти, машина просела так, что глушителем асфальт чиркали.
— Баню надо, — согласился Виктор, обгладывая косточку. — Сруб поставим, липовый. Я уже с Петровичем говорил, он обещал лес хороший подогнать. Правда, Петрович этот — мужик хитрый, с ним ухо востро держать надо. В прошлый раз навоз привёз — половина соломы.
— Ой, не напоминай про Петровича, — отмахнулась Лена, накладывая себе салат. — У него зимой снега не выпросишь. Зато мы теперь — короли. Никому ничего не должны.
За окном выла ноябрьская вьюга, хлестала мокрым снегом по стёклам, но внутри было тепло, пахло запечённой курицей, сдобой и тем особым, непередаваемым запахом благополучия, который поселяется в стенах, когда хозяева наконец выдыхают после долгой гонки.
— Ты, кстати, Лариске звонила? — спросил Виктор, вытирая губы салфеткой. — Хвасталась, что мы теперь вольные птицы?
— Звонила, — Лена чуть скривилась. — Она всё про свой ремонт твердит. Паркет какой-то дубовый заказала, по пять тысяч за квадрат. Говорит, мастер из самой Москвы приедет укладывать. Я ей говорю: «Лар, мы ипотеку закрыли!», а она: «Молодцы, а у меня вот плинтуса не в цвет пришли, трагедия». Ну, ты же знаешь Ларису. У неё суп жидкий, у нас жемчуг мелкий.
— Да ладно тебе, сестра всё-таки, — примирительно сказал Витя. — Родная кровь.
***
Катастрофа не приходит под барабанную дробь. Она приходит тихо. Сначала просто моргнул свет. Потом где-то в районе прихожей, где висел новый, напичканный электроникой щиток, что-то сухо щёлкнуло, будто орех раскололи.
— Пробки, что ли, выбило? — лениво протянул Виктор, вставая из-за стола. — Пойду гляну.
А через секунду он уже кричал не своим, каким-то тонким, срывающимся голосом:
— Лена! Выходи! Горим!
Лена не помнила, как выбежала. Помнила только, что схватила со стола солонку — дорогую, деревянную, с мельничкой. Зачем? Почему солонку, а не сумку с документами, которая стояла тут же, на стуле?
Они стояли на улице, в тапках на босу ногу, и смотрели, как их «спелая вишня» превращается в огненный вихрь. Ветер раздувал пламя с такой силой, что казалось, горит не дерево и утеплитель, а сам воздух.
— Документы… — прошептала Лена, прижимая к груди солонку. — Витя, документы там… Паспорта, свидетельство на дом…
— Живые… — Витя трясся, зуб на зуб не попадал. На нём была одна домашняя футболка с надписью «Лучший рыбак» и тренировочные штаны с вытянутыми коленками. — Ленка, живые мы…
Пожарные приехали быстро, но тушить было уже нечего. Дом вспыхнул как спичечный коробок — видимо, проводка в перекрытиях тлела давно, а они и не чуяли.
Утром они стояли на пепелище. Чёрные, дымящиеся балки торчали как гнилые зубы. От итальянской плитки осталась серая крошка. Дорогой холодильник, который они брали в кредит три года назад, превратился в оплавленный, уродливый ком пластика и металла.
— Ну вот и всё, — сказал Витя. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь. — Пожили, короли.
Под ногами хрустело стекло. Лена увидела в золе что-то блестящее. Нагнулась. Это была ручка от той самой гжельской тарелки. Единственное, что осталось от вчерашнего ужина.
К ним подошёл Петрович — тот самый хитрый сосед. Он был в старом ватнике, от него пахло табаком.
— Ну что, погорельцы, — Петрович сплюнул в сторону. — Дела… К себе не зову, сами знаете, у меня тёща лежачая, да и места мало. Но вы это… держитесь.
Он сунул Вите в руку пачку сигарет и пошаркал прочь.
— Спасибо, Петрович, — пробормотал Витя, хотя не курил уже лет десять.
***
— Конечно, приезжайте! — голос Ларисы в трубке звенел, как колокольчик. — Какой ужас, Леночка! Какой кошмар! Я сейчас же постель приготовлю!
Лена выдохнула. Ну вот, а она боялась. Родная сестра всё-таки.
Такси стоило тысячу рублей — последние наличные, что нашлись у Вити в кармане куртки, которая, по счастью, висела в гараже, а не в доме.
Квартира Ларисы встретила их запахом дорогого лака и свежей выпечки. Лариса, в шёлковом халате с драконами, всплеснула руками:
— Ой, мамочки! Вы же чёрные все! Как шахтёры!
Она не бросилась обнимать сестру. Она сделала шаг назад.
— Лена, Витя… Вы только не обижайтесь, но у меня же паркет. Вчера только последний слой лака положили. Мастер сказал — пылинки сдувать неделю. А вы… ну, в саже все.
— Лар, нам помыться бы, — тихо сказала Лена. Она чувствовала, как внутри что-то обрывается, звонко, как струна. — И переодеться. У нас ничего нет. Вообще.
— Да-да, конечно, — Лариса засуетилась, но в квартиру их не пускала, держала оборону на лестничной площадке. — Слушайте, а может, вам в баню сходить? Тут рядом есть, общественная. Там и помоетесь хорошо. А то у меня ванная… там плитка новая, затирка ещё не высохла, боюсь, испортите.
Витя молчал, глядя в пол. Его носки, разные — один синий, другой чёрный, так оделся в панике — топтались на коврике с надписью «Welcome».
— Мы всё потеряли, Лар, — сказал он глухо. — Нам жить негде.
— Ой, ну что ты такое говоришь! — Лариса нервно поправила причёску. — Ноябрь же, не январь. Морозов сильных нет. Слушайте, у меня тут такая ситуация… Серёжа, муж мой, он же не любит, когда посторонние. А у нас ещё этот ремонт… Короче, я вам денег дам! Сейчас!
Она юркнула в квартиру и вернулась с пятитысячной купюрой. Протянула её Лене двумя пальчиками, словно боялась испачкаться.
— Вот. Снимите комнату на пару дней. А там видно будет. Может, помощь какую оформите? Вы же работаете.
— Спасибо, сестрёнка, — Лена не взяла деньги. — Купи себе на них совести. Грамм сто, если хватит.
Они вышли из подъезда молча.
— Ну что, к Толику? — спросил Витя. — Он мужик простой, без паркетов.
***
Толик, двоюродный брат Вити, жил на другом конце города в старой «сталинке». По телефону он говорил громко, с энтузиазмом:
— Витюха! Братан! Да ты что! Приезжайте срочно! Места полно! У нас же три комнаты! Танюха плов сварит, посидим!
Они ехали через весь город на автобусе, без билетов, потому что денег на такси уже не было, а тысячу Ларисы они не взяли. Кондукторша, увидев их закопчённые лица и одежду, только вздохнула и прошла мимо.
Под дверью Толика пахло пловом. Реально вкусно пахло зирой и бараниной. Витя нажал на звонок.
За дверью послышалось шуршание, шёпот. Потом дверь открылась, но не нараспашку, а на цепочку. В щели показалось красное, смущённое лицо Толика.
— Витюха… Это… Тут такое дело… — Толик бегал глазами. — Танюха… Она это… Заболела. Вирус какой-то. Заразный! Температура сорок, лежит пластом. Врач был, сказал — карантин строжайший.
Из глубины квартиры донёсся звон тарелок и бодрый голос Татьяны:
— Толя! Неси майонез, салат стынет!
Толик покраснел ещё гуще, став похожим на переспелый помидор.
— Слышишь? Бредит! В жару она. Ребята, вы простите… Я бы с радостью, но сами понимаете… Дети ещё. Не дай бог заразятся от неё.
— Толик, нам бы переночевать, — сказал Витя. Он не злился. У него просто кончились силы. — Мы на полу ляжем. В коридоре.
— Не могу! — почти взвизгнул Толик. — Карантин!
Он захлопнул дверь. Было слышно, как щёлкнул замок. Потом ещё один. И ещё.
— Хороший плов, наверное, — сказала Лена, глядя на обитую дерматином дверь. — С бараниной.
***
Оставалась тётя Валя. Родная сестра Лениной мамы. Одинокая женщина семидесяти лет, живущая в двухкомнатной квартире.
— К ней поедем, — решила Лена. — Она хоть и прижимистая, но родня. И места у неё достаточно.
Тётя Валя открыла дверь сразу. Она была в старом халате, пахло от неё корвалолом и старыми газетами.
— Ой, божечки! — запричитала она, увидев племянницу. — Погорельцы! Сиротинушки! Заходите, заходите!
Они вошли. В квартире было темно, горела только одна тусклая лампочка в коридоре — тётя Валя экономила.
— Я вам сейчас чайку поставлю, — засуетилась тётка. — Пустой, правда, сахара нет, нынче сахар дорогой, девяносто рублей кило, с ума сойти можно! А пенсия-то — копейки!
Лена села на старый венский стул, который скрипнул под ней жалобно.
— Тётя Валь, нам бы пожить у тебя. Недолго. Пока документы восстановим, пока придумаем что-то.
Тётя Валя замерла с чайником в руке. Её лицо, только что выражавшее скорбь, вдруг стало жёстким и настороженным.
— Пожить? Ой, Леночка… А как же я? Я ведь человек больной. У меня давление скачет. Вот вчера было сто восемьдесят на сто, я думала — всё, конец. Скорую вызывала, а они ехали два часа! А вы… вы же молодые, шумные. Воду будете лить, свет жечь. А у меня счётчики! Ты знаешь, сколько сейчас куб воды стоит?
— Мы заплатим, тётя Валь, — тихо сказал Витя. — Как заработаем, всё отдадим.
— Заработаете… — передразнила тётка. — Пока вы заработаете, я по миру пойду! И вообще, у меня диван в зале сломан, спать негде. А на моей кровати я сама сплю. И потом, у вас, наверное, энергетика теперь плохая. Погорельцы — это к беде. Притянете мне ещё несчастье. Нет-нет, милые, не могу. Идите в социальную службу, там помощь оказывают.
Она поставила чайник на место, так и не включив газ.
— Вы идите, идите. А то я разволновалась уже, сердце колет. Ой, колет!
***
Они вернулись на пепелище. Больше идти было некуда.
У Вити в гараже, который чудом уцелел — он был кирпичный и стоял чуть поодаль — нашлась старая раскладушка и пара ватников.
Они поставили раскладушку прямо посреди гаража, среди канистр и старых шин.
— Есть хочется, — сказал Витя в темноту.
Лена пошарила в кармане спасённой куртки.
— У меня тут семечки есть. Будешь?
— Давай.
Они сидели на раскладушке, грызли семечки и сплёвывали шелуху на бетонный пол.
— Знаешь, Лен, — сказал Витя. — А Лариска ведь в детстве у меня конфеты таскала. А потом говорила маме, что это я съел.
— А Толик, — подхватила Лена, — когда в армию уходил, мы ему последние деньги на проводы отдали. Сами месяц на макаронах сидели.
— Ага. А тётя Валя… Помнишь, когда мы дом строили, она просила старые рамы ей на дачу отвезти? Мы отвезли, бензин свой сожгли, а она даже спасибо не сказала, только ныла, что стёкла грязные.
Они помолчали.
— Ладно, проехали, — сказал Витя. — Семья — это не те, кто на фото в альбоме. Семья — это те, кто тебе сейчас семечки даёт.
***
Утром их разбудил стук в ворота гаража.
Витя вскочил, схватил монтировку.
— Кто там?
— Открывай, партизан! — голос был грубый, прокуренный. Петрович.
Витя открыл. На пороге стоял Петрович. Рядом с ним — женщина, незнакомая, полная, в цветастом платке. И ещё какой-то мужик, здоровый, плечистый.
— Вот, — сказал Петрович, кивая на женщину. — Это Нина, жена моя. Она тут борща наварила. И пирожков с капустой. Есть-то, небось, хотите?
Нина молча протиснулась в гараж, поставила на верстак огромную кастрюлю, укутанную в полотенце.
— Горячий ещё, — сказала она. — Ложки есть?
— Найдём, — прошептала Лена. У неё защипало в глазах.
— А это, — Петрович кивнул на здоровяка. — Это Миха, племянник мой. Он на пилораме работает. Мы тут покумекали… Короче, у него там некондиция есть. Доски, брус. Кривоватые, конечно, но на времянку пойдут. Бесплатно отдаст, только самовывоз.
— У меня прицеп есть, — басом сказал Миха. — Сейчас подгоню. Выходите, грузить будем.
К обеду на пепелище кипела работа. Пришли ещё люди. Соседка баба Маша, божий одуванчик, принесла банку солёных огурцов и пакет сухарей.
— Вот, деточки, похрустите. Огурчики свои, ядрёные!
Коллега Вити, Сашка, с которым они только «привет-пока» на работе, приехал на своём джипе, привёз два рулона рубероида и ящик гвоздей.
— Витёк, я слышал, у тебя беда. Держи. Мне всё равно не надо, в гараже валялись.
Они строили времянку. Стучали молотки, визжала пила.
Лена смотрела на этих людей. Чужих. Совершенно чужих.
Нина, жена Петровича, которую Лена раньше считала грубоватой, сейчас разливала борщ по одноразовым тарелкам.
— Ешь, Лена, ешь! — командовала она. — Тебе силы нужны. Худая вон какая. Сметану клади, не жалей, домашняя!
Лена ела борщ. Он был вкусный. Намного вкуснее той «фермерской» курицы. В нём был вкус участия. Вкус настоящей, а не показной жизни.
***
К октябрю следующего года они отстроили маленький домик. Не дворец, конечно. Одна комната и кухня. Стены из пеноблоков — Сашка помог дёшево достать, — крыша шиферная — Миха привёз. Но внутри было тепло. Витя сложил печку. Не камин новомодный, а простую печь-голландку.
Они сидели вечером, пили чай. Чайник был самый простой, эмалированный, со свистком. На столе — хлеб, сало от Петровича, варёная картошка в мундире.
— Хорошо, — сказал Витя, макая кусок хлеба в соль.
— Хорошо, — согласилась Лена.
За все эти месяцы телефон молчал. Лариса не звонила — видимо, паркет требовал тишины. Толик тоже исчез — наверное, всё ещё ел свой плов в карантине. Тётя Валя, вероятно, боролась за жизнь и экономила воду.
— Знаешь, — сказала Лена. — А я ведь даже рада.
— Чему? — удивился Витя.
— Что мы сгорели.
— Ты что, мать? — Витя поперхнулся чаем.
— Нет. Просто… Если бы не сгорели, мы бы так и думали, что у нас есть семья. А теперь мы знаем правду. Дорогой ценой, конечно. Но правда всегда дорогая.
***
На Новый год они решили устроить праздник.
Денег особо не было, но Лена напекла пирогов — с капустой, с картошкой, с рыбой. Самых простых, из дешёвой муки, но много.
Пришли Петрович с Ниной. Пришёл Миха с женой. Пришёл Сашка с работы. Баба Маша приковыляла, принесла вязаные носки.
— Вот, Витенька, чтобы ножки не мёрзли. Пол-то холодный, поди.
Стол ломился. Не от деликатесов — от простой еды. Соленья, варенья, сало, хлеб, картошка. Но было весело. Петрович травил байки про армию, Нина хохотала так, что звенели стёкла. Витя играл на гитаре — Сашка принёс свою старую.
И тут в ворота посигналили.
Витя вышел. Вернулся через минуту, лицо каменное.
— Кто там? — спросила Лена.
— Лариса с мужем. И Толик с Танькой.
— Да ты что? — в кухне повисла тишина. — И что хотят?
— Говорят, мимо ехали, решили поздравить. Увидели: свет горит, дым из трубы идёт. Говорят: «Ого, вы уже построились! Молодцы! Ну, пускайте гостей, мы с шампанским!»
Лена встала. Поправила фартук.
— И что ты сказал?
Витя усмехнулся. Взял со стола пирожок с капустой, откусил смачно.
— Сказал, что у нас карантин. И паркет очень нежный. Пыли боится.
— А они?
— Стоят. Не верят. Думают, шучу.
Лена подошла к окну. За забором стояли две машины. Хорошие, чистые иномарки. Рядом переминались родственники. Лариса в шубе, Толик в дублёнке. Они махали руками, улыбались натянуто.
— Вить, — сказала Лена. — Закрой ворота на засов. Поплотнее.
— Так закрыто уже, Ленусь.
— Ну и славно. Наливай, Петрович! За друзей!
Петрович крякнул, разлил домашнюю настойку по стопкам.
— За друзей! И чтобы крыша не текла!
За окном снова посигналили. Настойчиво, требовательно.
Никто не обернулся. В маленьком доме было тепло, шумно и очень тесно от настоящих людей. А те, за забором… Они были просто прохожими. С чужой ДНК.
Лена взяла огурец, хрустнула им и подмигнула мужу:
— А знаешь, Вить, этот огурец вкуснее тех креветок, что я у Лариски не поела.
— И дешевле, — рассмеялся Витя. — Главное, Ленка, что дешевле. Мы ж теперь экономные.
За окном взревели моторы. Фары полоснули по окнам и исчезли в темноте.
Воздух в комнате стал чище.
— Ну, — сказал Миха, поднимая стопку. — Будем жить?
— Будем! — хором ответили Лена и Витя.
И они знали, что теперь точно — будут.