Двадцать восемь лет — и одна фраза. «Устал от быта». Наталья Петровна стояла посреди супермаркета и с остервенением швыряла в тележку продукты, пытаясь заглушить эти три слова, которые час назад разрубили её жизнь пополам.
Ей было пятьдесят три. В тележку летели: палка сырокопчёной колбасы — самой дорогой, на которую раньше денег жалела, — банка маринованных грибов, два батона белого хлеба, упаковка сливочного масла и торт «Наполеон». Наталья не любила сладкое, но организм требовал компенсации за моральный ущерб. Муж сегодня объявил, что уходит к «женщине с менее сложным характером». Как выяснилось, характер у той женщины был настолько прост, что вмещал в себя и Наташиного мужа, и их общую дачу, и, кажется, даже машину.
— Боря, не сопи! — шикнула Наталья на толстого мопса, сидевшего в сумке-переноске на детском сиденье тележки.
Боря, оставленный дочерью «на недельку», пока та разбиралась со своим ремонтом, был единственным существом мужского пола, которое Наталья сейчас могла терпеть. Он был прожорлив, ленив и храпел, но хотя бы не врал, что задерживается на совещаниях.
Наталья ехала в убежище — старый дом покойной тётки в посёлке. Дом пустовал уже год. Тётка завещала его Наталье, и та всё собиралась продать, да руки не доходили. Вот и пригодился.
На кассе перед ней стоял мужчина. Высокий, сутулый, в куртке, которая видела лучшие времена, вероятно, ещё при другом президенте. Он выкладывал на ленту свой нехитрый набор: пакет самого дешёвого кефира, буханку чёрного «Дарницкого», пачку пельменей категории «эконом» и три пакетика кошачьего корма по акции.
Наталья невольно хмыкнула. Мужчина обернулся. Лицо у него было такое, словно он только что съел лимон целиком, вместе с кожурой.
— Что-то не так? — буркнул он, скользнув взглядом по её горе деликатесов.
— Всё так, — Наталья вздёрнула подбородок. — Просто удивляюсь, как мужчины умеют экономить на себе, чтобы потом щедро тратиться на глупости.
— А я удивляюсь, как женщины умеют заедать стресс, — парировал он, кивнув на торт. — Надеюсь, собаке не достанется? Мопсам сладкое нельзя, у них печень слабая.
Наталья опешила. Грубость была ожидаема, но ветеринарная справка — нет.
— Разберусь, — отрезала она.
Дом встретил её запахом пыли и старых газет. Наталья выгрузила продукты, выпустила Борю, который тут же деловито задрал лапу на ножку антикварного кресла.
— Ах ты паразит! — Наталья бросилась за тряпкой.
Так началась её новая жизнь. Вечером она сидела на кухне, жевала бутерброд с толстым слоем масла и сырокопчёной колбасой и смотрела на облезлые обои. Боря сидел напротив и гипнотизировал колбасу взглядом удава.
— Не дам, — сказала Наталья. — Ты слышал дядьку в магазине? Тебе нельзя. И мне нельзя. Но мне сейчас всё можно.
Утром выяснилось, что «дядька из магазина» живёт через забор. Наталья вышла на крыльцо с чашкой кофе — растворимого, турку она в спешке забыла, — а он уже был там, на своём участке. Косил траву допотопной косой, размахивая ею с яростью, будто трава была его личным врагом.
Увидев Наталью, он остановился, вытер лоб рукавом и, не поздоровавшись, крикнул:
— Ваша псина всю ночь храпела. Стены тут картонные, слышимость отличная. Если он и сегодня будет так концерты давать — участкового вызову.
— Это мопс, — громко ответила Наталья. — Они так дышат. А вы, мужчина, могли бы и беруши купить, если нервы шалят.
— Нервы у меня железные, — огрызнулся сосед. — А вот воспитания у некоторых собаководов ноль.
Он демонстративно повернулся спиной и продолжил косить. Наталья заметила, что спина у него напряжена, как струна. «Ёж, — подумала она. — Колючий, старый ёж».
На третий день Наталья пошла в местный магазинчик — хлеб закончился, а торт «Наполеон» предательски быстро исчез, оставив после себя только чувство вины и тяжесть в желудке.
За прилавком стояла грузная женщина в синем фартуке — Тамара Сергеевна, местная информационная база.
— Новенькая? — сразу определила она, пробивая Наталье батон. — К тётке Нюре приехала? Родственница?
— Племянница, — кивнула Наталья.
— А-а, — протянула продавщица. — Видела, ты с соседом-то, с Игорем, уже познакомилась? Стычка была?
— Был обмен любезностями, — усмехнулась Наталья. — Злой он какой-то.
— Злой, — охотно подтвердила Тамара, опираясь локтями на прилавок. — А ты бы не озлобилась? Он же тут пять лет живёт бирюком. Раньше-то в городе жил, бизнес имел, говорят, строительный. Жена у него была — куколка, моложе лет на пятнадцать. Так она его так окрутила, что он и не заметил, как всё на неё переписал. Квартиру, дачу, фирму. А потом она ему ручкой помахала и к партнёру его ушла. Игоря сюда, в родительский дом выставила, буквально с одним чемоданом. Он тогда запил страшно. Год пил. Потом кота подобрал, Ваську, и вроде оклемался. Но людей теперь на дух не переносит. Особенно женщин. Считает, что все мы — пираньи.
Наталья слушала, и внутри шевельнулось неприятное чувство узнавания. Сценарий другой, а декорации те же. Разбитое корыто и ощущение, что тебя использовали как одноразовую салфетку.
— Вот оно как, — тихо сказала она. — Значит, тоже пострадавший.
— Да уж, — вздохнула продавщица. — Ты на него не серчай. Он мужик-то рукастый, но обиженный. А обида — она как ржавчина, всё нутро разъедает.
Вечером Наталья варила суп. Не борщ, конечно, на настоящую готовку сил не было — так, куриную лапшу. Запах пошёл по дому уютный, домашний. Боря крутился под ногами, выпрашивая куриную кожу.
Вдруг с улицы раздался дикий визг, потом лай, потом мужской крик.
Наталья выронила ложку и выскочила на крыльцо.
Картина была эпическая: Боря, просочившийся через щель в покосившемся штакетнике (как только пролез со своим пузом?), носился по участку Игоря за рыжим котом. Кот Васька сидел на яблоне и шипел, а Игорь пытался поймать мопса, который уворачивался с удивительной для его комплекции прытью.
— Стоять! Фу! — орал Игорь.
Наталья перемахнула через низенький штакетник (откуда только прыть взялась) и кинулась к месту баталии.
— Боря! Ко мне! — гаркнула она так, что мопс затормозил, проехав пузом по траве.
Игорь стоял, тяжело дыша. Лицо красное, в волосах запутался сухой лист.
— Заберите своего монстра! — прошипел он. — Он моего кота чуть до инфаркта не довёл.
— Ваш кот сам его дразнил, — автоматически встала на защиту Наталья, хватая Борю за ошейник. — Боря мухи не обидит. Он просто играть хотел.
— Играть? — Игорь ткнул пальцем в сторону яблони. — Васька теперь до утра не слезет. Вы хоть понимаете, что нарушаете частную собственность?
— Я щель в заборе заделаю, — буркнула Наталья. — Извините.
Она потащила упирающегося пса домой. У калитки обернулась. Игорь стоял и смотрел не на неё, а на Борю. В его взгляде не было злости — скорее какое-то странное любопытство.
— Он у вас толстый, — вдруг сказал он. — Ему диета нужна. Иначе сердце посадите.
— Да что вы ко мне прицепились со своими диагнозами! — вспылила Наталья. — Сами кефиром питаетесь, вот и радуйтесь своей стройности!
На следующий день Наталья решила, что худой мир лучше доброй ссоры. Она сделала запеканку. Творожную, с изюмом и курагой, как в детстве. Получилась пышная, румяная.
«Отнесу кусок, в качестве извинения за Борю», — решила Наталья. В конце концов, соседи.
Она положила большой кусок на тарелку, накрыла салфеткой и пошла к забору. Игорь возился у старого «Жигулёнка», который стоял у него во дворе скорее как памятник автопрому, чем как средство передвижения.
— Игорь! — окликнула она.
Он вылез из-под капота, вытирая руки грязной тряпкой.
— Чего ещё? Собака опять сбежала?
— Нет. Я вот... — она протянула тарелку через забор. — Запеканку сделала. Много получилось, одной не съесть. Возьмите, это... ну, за моральный ущерб Ваське.
Игорь посмотрел на тарелку, потом на Наталью. Глаза его сузились.
— Это что, подкормка? — язвительно спросил он. — Думаете, я тут с голоду помираю на своих пельменях? Или это способ напроситься на помощь? Кран потёк? Или грядки вскопать надо?
Наталья замерла. Тарелка в руках вдруг стала тяжёлой, как чугунная гиря.
— Что? — тихо спросила она.
— Знаю я эти женские штучки, — продолжал Игорь, и голос его стал злым, колючим. — Сначала угощение, потом «ой, помоги, ты же мужчина», а потом — «почему ты мало зарабатываешь и где мои деньги?». Не надо мне вашей запеканки. Ешьте сами. Или собаке скормите, ему всё равно худеть поздно.
Он отвернулся и снова полез под капот.
Наталью накрыло. Словно плотину прорвало. Вся боль последних дней, унижение от слов мужа, страх перед одиночеством, злость на этого бирюка — всё смешалось в горячий ком.
— Да иди ты! — крикнула она. — Ты думаешь, ты один такой несчастный? Думаешь, у тебя эксклюзивное право на страдания?
Игорь замер, не оборачиваясь.
— Я эту запеканку пекла не для того, чтобы ты мне грядки копал! — Наталья уже не контролировала громкость голоса. — Мне твои грядки даром не нужны! Я сама могу и кран починить, и гвоздь забить! Меня муж бросил, который меня на молодую променял, поняла? Я сюда приехала раны зализывать, а не мужиков искать! А ты... ты просто самовлюблённый индюк, который свою обиду как орден носит! «Женские штучки»... Да кому ты нужен со своим «Жигулёнком» и кефиром!
Она с размаху поставила тарелку на столбик забора. Тарелка звякнула, но не разбилась.
— Ешь сам! Или Ваське отдай! А ко мне больше не лезь!
Наталья развернулась и побежала в дом. Слёзы душили, было стыдно за истерику, но в то же время стало как-то пугающе легко.
Вечер прошёл в тишине. Наталья не включала телевизор, сидела в кресле с книгой, но строчки расплывались. Боря, чувствуя настроение хозяйки, тихо лежал у ног и даже не храпел.
Около десяти вечера в дверь постучали. Стук был неуверенный, тихий.
Наталья вздрогнула. Кому там неймётся?
Она подошла к двери.
— Кто?
— Это... сосед. Игорь.
Наталья помедлила, потом открыла.
Игорь стоял на крыльце. В руках у него была банка. Трёхлитровая банка с солёными огурцами. Он выглядел смущённым, переминался с ноги на ногу, как школьник.
— Вот, — сказал он, протягивая банку. — Это... свои. Сам солил. Хрустящие.
Наталья смотрела на банку. В мутном рассоле плавали укропные зонтики и чеснок.
— Зачем? — спросила она.
— Ну... к запеканке, — буркнул он. — Запеканка вкусная была. Правда. Я её съел. Всю.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону.
— Вы извините, Наталья... Петровна, да? Я перегнул. Наговорил лишнего. Просто... привычка. Ждёшь подвоха отовсюду.
Наталья вздохнула. Злость ушла, осталась только усталость.
— Наталья, — поправила она. — Просто Наталья. Проходите, что ли. Огурцы я люблю.
Они сидели на кухне. Наталья заварила чай (пакетированный, другого не было), открыла банку с огурцами. Сочетание чая и солёных огурцов было диким, но им было всё равно.
— Мой-то... бывший, — говорила Наталья, выуживая огурец вилкой. — Он ведь даже не объяснил толком. Просто сказал: «Устал от быта». Двадцать восемь лет быт его устраивал, а тут вдруг устал. А эта, новая, она, видите ли, «вдохновляет».
— Вдохновляет, пока деньги есть, — хмыкнул Игорь, хрустя огурцом. — Моя тоже вдохновлялась. Говорила: «Ты гений, Игорь, ты горы свернёшь». А как только я фирму на неё переписал, чтобы от налогов уйти по схеме, так сразу гениальность моя испарилась. Сказала: «Ты, Игорь, зануда и старый пень».
— Ну, насчёт зануды она, может, и права была, — усмехнулась Наталья.
Игорь поперхнулся, потом вдруг рассмеялся. Смех у него был скрипучий, как несмазанная телега, но искренний.
— Может, и права. Я, Наташа, вообще человек тяжёлый. Сам знаю. Васька, кот мой, и тот меня терпит только за еду.
В этот момент под столом что-то зашуршало. Боря, учуяв запах еды, выбрался из засады и положил тяжёлую голову Игорю на колено. Взгляд у пса был такой тоскливый, что камень бы заплакал.
— Ну что, друг? — Игорь посмотрел на собаку. — Тоже огурца хочешь?
— Ему нельзя солёное, — привычно сказала Наталья.
— Да знаю я, — отмахнулся Игорь. — Но кусочек сыра-то можно? У меня в кармане, кажется, завалялся. Я в магазине купил, «Российский», по акции.
Он достал из кармана куртки, висевшей на стуле, маленький кусочек сыра в целлофане. Боря деликатно, одними губами, взял угощение.
— Надо же, — удивилась Наталья. — А колбасу мою дорогую он глотает не жуя. А ваш сыр смакует.
— Так это мужская солидарность, — подмигнул Игорь. — Мы, мужики, в еде неприхотливые, нам главное — внимание.
Следующая неделя прошла странно. Они не стали вдруг лучшими друзьями, не ходили друг к другу в гости каждый день. Но напряжение исчезло.
Утром Игорь, проходя мимо забора, кивал Наталье:
— Боря храпел сегодня потише. Прогресс.
— Я ему подушку повыше положила, — отвечала Наталья. — А ваш Васька опять на мою яблоню заглядывается.
Однажды Наталья увидела, как Игорь возится с крыльцом её дома. Несколько досок там прогнили и опасно скрипели. Он молча пришёл с инструментами, оторвал гнильё и прибил новые, крепкие доски.
— Спасибо, — сказала Наталья, выйдя на звук молотка. — Сколько я должна?
Игорь выпрямился, убрал молоток за пояс.
— Супом накормите? Тем, куриным. Запах тогда был больно хороший.
— Накормлю, — улыбнулась Наталья. — Только я сегодня уху хотела варить. Из консервов, правда.
— Уха из консервов — это вещь, — авторитетно заявил Игорь. — Только туда надо ложку водки добавить в конце. Для аромата. У меня есть, медицинский спирт, разбавленный.
Обед получился душевным. Они ели уху, макали чёрный хлеб в бульон и обсуждали, какие нынче цены на стройматериалы. Наталья поймала себя на мысли, что ей легко. Не нужно притворяться, не нужно втягивать живот, не нужно думать, правильно ли она накрашена. Игорь видел её в старом спортивном костюме, без макияжа, с пучком на голове, и ему было всё равно. Он видел в ней человека, а не функцию жены.
— Слушай, — сказал вдруг Игорь, отодвигая пустую тарелку. — У меня тут по бизнесу... ну, по старому, знакомые остались. Предлагают подработку. Сметы составлять, удалённо. Я вот думаю, может, возьмусь. Деньги лишними не будут.
— Конечно, возьмись, — поддержала она. — Ты же специалист.
— Да, — он помолчал. — Я к чему это. Если деньги будут, можно и крышу твою подлатать. Там шифер съехал.
Наталья замерла с ложкой в руке. Это было не признание в любви, не предложение руки и сердца. Это было предложение разделить заботы. Предложение плеча.
— Крыша — это хорошо, — сказала она, глядя в тарелку. — Крыша нам нужна.
Месяц пролетел незаметно. Дочь Натальи позвонила и сказала, что ремонт закончен, можно забирать Борю.
— Мам, ты там как? Не одичала? — щебетала дочь в трубку. — Папа, кстати, спрашивал про тебя. Говорит, эта его подруга готовить не умеет, желудок у него болит. Намекал, что, может, погорячился.
Наталья слушала и удивлялась тому, что эти слова не вызывают в ней ничего. Ни злорадства, ни надежды. Пустота. Как будто говорили о постороннем человеке.
— Пусть таблетки пьёт, — равнодушно сказала Наталья. — Или сам готовить учится. В его возрасте полезно новые навыки осваивать.
— Ты не приедешь? — удивилась дочь.
— Приеду, конечно. Вещи соберу, дом законсервирую. Но... я, наверное, вернусь сюда. Тут воздух хороший. И яблоки ещё не все переработали.
Вечером она сказала Игорю, что уезжает на пару дней.
— За Борей приедут? — спросил он. Они сидели на крыльце, пили чай. Вечер был прохладный, и Игорь накинул ей на плечи свою старую куртку.
— Да. Заберут моего храпуна.
— Жалко, — неожиданно сказал Игорь. — Васька скучать будет. И я... привык.
Он не сказал «буду скучать по тебе». Но это и не требовалось.
— Я вернусь, Игорь. В среду. Куплю по дороге мяса нормального. Сделаем шашлык?
— Шашлык — это тема, — оживился он. — Я мангал почищу. И маринад сам сделаю. На кефире. Самый лучший маринад, мясо мягкое будет, как пух.
— Договорились.
Наталья уехала в город. Квартира показалась ей тесной, душной, забитой ненужными вещами. Разговор с дочерью, передача Бори, короткий, сухой звонок бывшего мужа (которого она прервала на полуслове, сославшись на занятость) — всё это было каким-то ненастоящим.
Настоящим был запах антоновки, скрип старого крыльца и сутулая фигура мужчины, который покупал кефир не потому, что был жадным, а потому что ему было не для кого покупать другое.
В среду она вернулась. Вышла из машины с сумками (мясо, овощи, и да, тот самый дорогой сыр для Игоря).
Игорь был у калитки. Побритый. В чистой рубашке (старой, но выглаженной).
— Приехала, — просто сказал он, забирая у неё тяжёлые пакеты. — А я тут это... Ваське корма купил. И тебе... вот.
Он неловко сунул ей в руку маленький букетик. Астры. Обычные, садовые, фиолетовые астры, явно срезанные у себя на клумбе.
— Спасибо, — Наталья уткнулась носом в цветы. Они пахли землёй и осенью. — Красивые.
— Ну, пошли, — скомандовал он. — Угли уже прогорели, самое время жарить.
Они вошли во двор вместе. Как два битых жизнью корабля, которые нашли тихую гавань, где не нужно бояться штормов. Они не говорили о любви, не строили планов на десять лет вперёд. Они просто собирались жарить мясо, пить чай и молчать об одном и том же.
И это было больше, чем любовь. Это было совпадение.
Наталья выкладывала мясо в миску, Игорь разжигал мангал во дворе. Васька тёрся о ноги Игоря.
— Слышь, Наташ! — крикнул он с улицы. — Я тут подумал. Если твой бывший опять объявится, ты скажи, что у нас тут собака злая. И сосед — псих. Не сунется.
Наталья рассмеялась. Впервые за долгое время легко и свободно.
— Скажу, Игорь. Обязательно скажу.
Она посмотрела в окно. Небо было серым, низким, но ей казалось, что там проглядывает солнце. Потому что на столе стояла банка с огурцами, в холодильнике ждал своего часа кефир для маринада, а во дворе человек раздувал угли, чтобы согреть её ужин. И её жизнь.