Синяя папка с завязками. Обычная, из любого канцелярского. Вера увидела её в руках свёкра и сразу почувствовала — ничего хорошего эта папка не принесёт.
Геннадий Петрович стоял на пороге в своей кожаной куртке, той самой, купленной лет десять назад. Куртка давно облезла на локтях, но он надевал её на все важные встречи — считал признаком солидности.
— Лёша дома? — спросил он, даже не поздоровавшись толком.
— Здравствуйте, Геннадий Петрович. — Вера отступила в сторону. — Проходите, он в комнате.
Свёкор протиснулся мимо неё, оставив на коврике следы от ботинок. Папку прижимал к груди, как что-то ценное.
— Лёха, дело есть. — Геннадий Петрович прошёл в комнату без стука.
Алексей сидел за компьютером, работал с таблицами. Он был экономистом в строительной фирме, цифры — его стихия. Вера знала: муж терпеть не может, когда его отвлекают посреди расчётов.
— Пап, привет. — Он развернулся на стуле. — Что случилось?
— Почему сразу случилось. — Геннадий Петрович опустился на диван и похлопал рукой рядом с собой. — Садись, разговор есть.
Вера осталась в дверях. Уходить не хотелось, но и стоять было неловко. Она пошла на кухню ставить чайник — хотя прекрасно понимала, что свёкор чай пить не станет. Он вообще редко что-то ел или пил у них.
Геннадий Петрович всю жизнь занимался бизнесом. Вернее, пытался им заниматься — что не совсем одно и то же. В девяностые торговал чем придётся, в нулевые открыл автосервис, который через два года закрылся. Потом были какие-то схемы с недвижимостью, потом грузоперевозки. Каждый новый проект он начинал с размахом и уверенностью, что вот теперь-то точно всё получится.
Не получалось.
Алексей рос с ощущением, что отец вот-вот разбогатеет. Мама работала на двух работах, отец строил планы. Планы были красивые, с цифрами и графиками. Деньги почему-то всегда утекали в неизвестном направлении.
Когда Алексею было четырнадцать, они потеряли квартиру. Отец не рассчитал, кому-то задолжал — пришлось срочно продавать. Переехали в двушку на окраине, мама плакала по ночам, отец говорил, что это временно.
Временно растянулось на двадцать три года.
Вера знала эту историю в общих чертах. Алексей не любил вспоминать детство, но кое-что рассказывал. Она понимала, почему муж так ценит их трёшку в хорошем районе, почему тщательно считает каждую копейку перед крупными покупками, почему не выносит слово «кредит».
— Значит, дело такое. — Геннадий Петрович развязал папку и достал несколько листов. — Банк требует поручителя. Формальность, ты же понимаешь.
Алексей взял бумаги, но читать не стал — просто держал в руках.
— Какой банк, пап?
— Да неважно какой. Суть в том, что мне кредит одобрили, большой, на развитие. Я же тебе рассказывал про оптовую базу?
Алексей кивнул. Он слышал про оптовую базу раз пятнадцать за последние полгода. По словам отца — золотое дно, надо только вложиться.
— Так вот, всё складывается. — Геннадий Петрович говорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Помещение нашёл, поставщики есть, логистику продумал. Осталось только кредит оформить — и вперёд.
— И сколько надо?
— Три с половиной миллиона.
Вера, которая как раз несла чай, замерла на пороге. Три с половиной миллиона. У них столько не было и близко.
— Пап, — Алексей положил бумаги на стол, — три с половиной миллиона — это серьёзная сумма.
— Да я понимаю, но смысл в том, что банк всё одобрил. Мне только поручитель нужен, понимаешь? Ты просто подписываешь — и всё.
— Просто подписываю что?
— Ну вот это. — Геннадий Петрович ткнул пальцем в бумаги. — Договор поручительства. Это формальность, банку для отчётности. Они же меня не знают, а когда видят, что сын готов поручиться, сразу доверие выше.
Алексей снова взял листы и начал читать. Медленно, как всегда читал документы. Вера знала эту его привычку — и знала, что сейчас лучше молчать.
— Лёш, ну чего ты там вычитываешь, — не выдержал Геннадий Петрович. — Стандартный договор, в любом банке такие.
— Стандартные договоры тоже надо читать.
— Ты что, отцу не доверяешь?
Алексей поднял глаза от бумаг и посмотрел на отца. Вера почувствовала эту паузу почти физически — как будто воздух в комнате сгустился.
— Пап, дай мне час. Я посмотрю внимательно.
— Да чего там смотреть-то?
— Я экономист, помнишь? Мне положено смотреть.
Геннадий Петрович остался на диване. Вера принесла ему чай, который он, как и ожидалось, не тронул. Алексей ушёл с бумагами в кухню и закрыл дверь. Вера металась между комнатой и коридором, не зная, куда себя деть.
— Вер, ты чего мечешься, — буркнул свёкор. — Сядь, телевизор включи.
— Сейчас. — Она села в кресло напротив, но телевизор включать не стала.
Они просидели так минут двадцать. Геннадий Петрович несколько раз порывался встать и пойти к сыну, но Вера каждый раз заговаривала о чём-то постороннем. Про племянницу, которая поступила в институт. Про цены в магазинах. Про ремонт у соседей. Свёкор отвечал односложно и постоянно поглядывал на дверь кухни.
— Вер, ты же понимаешь, это для семьи, — вдруг сказал он. — Если база заработает, вам же лучше будет.
— В смысле?
— Ну дети же у вас будут когда-то. — Он развёл руками. — Мне что, внукам ничего не оставить? Я же не для себя стараюсь.
Вера промолчала. Детей у них с Алексеем пока не было — врачи советовали подождать после лечения. Тема была болезненной. Свёкор об этом знал, но всё равно время от времени напоминал.
— Геннадий Петрович, Алексей сам решит.
— Сам, сам, — проворчал тот. — Всё сам решает, никого не слушает. В кого такой упёртый, не пойму.
Вера знала, в кого. И Геннадий Петрович наверняка тоже знал — только признавать не хотел.
Алексей вышел из кухни через сорок минут. Лицо у него было такое, какое Вера видела редко. Обычно муж умел держать эмоции при себе, но сейчас что-то прорывалось наружу — тёмное, тяжёлое.
— Пап. — Он положил бумаги на стол перед отцом. — Вот тут, пункт четыре-восемь, прочитай.
— Да я читал уже.
— Прочитай ещё раз.
Геннадий Петрович взял листы и начал искать нужное место. Вера подошла ближе, заглянула через его плечо.
— «В случае неисполнения заёмщиком обязательств по кредитному договору поручитель обязуется...» — Геннадий Петрович читал медленно, спотыкаясь на юридических формулировках.
— Дальше, пап. Вот тут.
— «Взыскание может быть обращено на имущество поручителя, в том числе на недвижимое имущество». — Он поднял глаза. — Ну и что? Стандартная формулировка.
— А вот тут, в приложении. — Алексей перелистнул страницу. — Список имущества поручителя для обеспечения кредита. Смотри, что написано.
Вера увидела строчку раньше, чем свёкор её озвучил. «Квартира, расположенная по адресу...» Их адрес. Их квартира. Та самая трёшка, которую они с Алексеем покупали три года, откладывая с каждой зарплаты.
— Пап, ты хоть понимаешь, что тут написано?
— Ну, это на крайний случай. — Геннадий Петрович как-то засуетился, начал перебирать бумаги. — Это же просто для банка, они такое пишут для подстраховки. Никто квартиру твою забирать не будет.
— Если ты не выплатишь кредит — заберут.
— Да я выплачу, ты что? Лёш, я же всё рассчитал. База через полгода выйдет на прибыль, через год кредит закрою. Ты же меня знаешь.
Алексей молчал. Вера тоже молчала. В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на стене. Секунда. Ещё одна. Ещё.
— Пап, — наконец сказал Алексей. — Я тебя знаю. Именно поэтому не подпишу.
Геннадий Петрович сначала не понял. Или сделал вид.
— В смысле — не подпишешь? Лёш, ты чего? Я же тебе объясняю: это формальность.
— Формальность, по которой мы с Верой можем остаться без жилья.
— Да не останетесь вы без жилья, ты о чём вообще?
— О том, что ты три с половиной миллиона хочешь взять, а отдавать нечем. Откуда деньги возьмутся, пап? С оптовой базы, которой ещё не существует?
— Так она и будет, когда кредит получу.
— А если не пойдёт? Если поставщики подведут, если покупателей не будет, если ещё что-то случится?
Геннадий Петрович встал с дивана и начал ходить по комнате. Два шага туда, два обратно. Куртка поскрипывала на поворотах.
— Лёша, — голос у него изменился, стал тише и будто глубже, — я твой отец. Я тебя вырастил, выучил, на ноги поставил. Когда тебе на первую машину не хватало — кто сто тысяч добавил? Когда свадьбу играли — кто половину банкета оплатил?
— Ты помог, пап. Но это были другие суммы. Не три с половиной миллиона.
— Я к тому, что никогда тебя не подводил.
Алексей посмотрел на отца. Долго смотрел, и Вера видела, как у мужа заходили желваки на скулах.
— Пап. Мне было четырнадцать, когда мы из нашей квартиры съезжали. Я помню, как мама вещи складывала и плакала. Я помню, как ты говорил, что это временно. Мне сейчас тридцать семь. Та история так и не закончилась.
В комнате снова стало очень тихо.
— Значит, припомнил. — Геннадий Петрович остановился посреди комнаты. — Значит, всё это время помнил и молчал.
— Пап, я не припоминаю. Я объясняю, почему не могу подписать.
— Ты мне сейчас говоришь, что я плохой отец?
— Я говорю, что ты неверно оцениваешь риски.
— Я сорок лет в бизнесе.
— И сорок лет в долгах.
Вера вздрогнула. Она никогда не слышала, чтобы Алексей так разговаривал с отцом. Обычно муж был сдержанным — даже когда Геннадий Петрович рассказывал очевидно нереалистичные планы про свои проекты.
Свёкор тоже, видимо, не ожидал. Он замер на месте и несколько секунд смотрел на сына так, будто видел впервые.
— Значит, так. — Он начал собирать бумаги со стола. — Значит, родной сын отцу не доверяет. Значит, готов отца бросить.
— Пап, я тебя никуда не бросаю.
— Бросаешь. Я к тебе пришёл с просьбой — а ты мне отказываешь. Это как называется?
— Это называется «не подставлять свою семью».
— А я не твоя семья, получается?
Алексей открыл рот, чтобы ответить, но Геннадий Петрович уже шёл к двери. Папка была зажата под мышкой, ботинки стучали по паркету.
— Геннадий Петрович, — Вера попыталась его остановить, — может, чаю выпьете, поговорите спокойно?
— Спасибо, Вера, не надо. — Он даже не обернулся. — Я всё понял про этот дом.
Дверь хлопнула так, что в прихожей качнулась вешалка.
После ухода свёкра Алексей сел на диван и минут десять просто сидел молча. Вера не лезла с разговорами — возилась на кухне, гремела посудой. Потом принесла мужу бутерброды с сыром и колбасой, которые он любил.
— Ешь. — Она поставила тарелку на стол. — С обеда ничего не ел.
— Вер, я правильно сделал?
Она села рядом и положила голову ему на плечо.
— Лёш, я не знаю — правильно или нет. Знаю, что мне стало страшно, когда он эти бумаги достал.
— Мне тоже.
— Там правда наша квартира была указана как залог?
— Правда. Прямым текстом. Если он не выплачивает — мы отвечаем своим имуществом.
Вера помолчала, переваривая услышанное.
— А он знал про это?
— Думаю, знал. Или не читал и принёс как есть. Что, в общем-то, ещё хуже.
Они посидели ещё немного. Алексей съел один бутерброд, второй так и остался лежать на тарелке.
— Он теперь к другим родственникам поедет, — сказал он наконец. — К дяде Серёже, к тёте Нине. Кто-нибудь да согласится.
— Думаешь?
— Уверен. Отец умеет уговаривать. Он же искренне верит, что всё получится. Это самое страшное, Вер. Он не обманывает — он сам себя убеждает.
Алексей оказался прав. Через две недели он узнал от матери, что поручителем согласился стать дядя Серёжа — младший брат отца. Тот самый, который проработал на заводе всю жизнь и только к пятидесяти пяти годам смог купить нормальную квартиру.
— Мам, ты ему объяснила, что там в договоре? — спросил Алексей по телефону.
— Лёш, я в это не вмешиваюсь. — Голос у матери был усталый, надломленный. — Отец твой взрослый человек, пусть сам решает.
— Он дядю Серёжу разорит.
— Может, и не разорит. Может, в этот раз всё получится.
Может. Великое русское слово. Вера слышала этот разговор и видела, как у мужа дёргается уголок рта — верный признак того, что он еле сдерживается.
После разговора Алексей позвонил дяде сам. Долго объяснял, что договор поручительства — это не шутки, что квартира может уйти с торгов, что три с половиной миллиона — не те деньги, которые отец сможет вернуть. Дядя Серёжа слушал, а потом сказал:
— Лёш, я понимаю, что ты добра хочешь. Но Гена — мой брат. Если я ему сейчас откажу, он вообще ни у кого денег не найдёт.
— Дядь Серёж, может, это и к лучшему?
— Лёш, ты ещё молодой. Не поймёшь.
Разговор закончился ничем. Алексей положил трубку и долго смотрел в стену. Вера не стала спрашивать — и так всё было ясно.
Геннадий Петрович получил кредит в марте. В апреле начал обустраивать оптовую базу. В мае с гордостью рассказывал всем родственникам, что первые заказы уже пошли. Алексею он не звонил и на звонки не отвечал.
— Обиделся, — констатировала мать по телефону. — Ты его тогда сильно задел, он до сих пор переживает.
— Мам, я ему правду сказал.
— Правда тоже разная бывает, Лёш.
Лето прошло тихо. Вера с Алексеем съездили в отпуск на море, вернулись отдохнувшие. Осень началась с дождей и работы. Жизнь текла своим чередом, и Вера почти забыла про ту синюю папку с завязками.
В октябре позвонила мать — и голосом, от которого у Алексея всё внутри оборвалось, сказала:
— Лёш, приезжай. Отец в больнице. Сердце.
Геннадий Петрович лежал в палате на четверых и выглядел лет на десять старше, чем полгода назад. Лицо серое, осунувшееся. Куртка кожаная висела на спинке кровати — Вера подумала, что эту куртку она теперь будет помнить всю жизнь.
— Пап, как ты? — Алексей сел на стул рядом с кроватью.
— Жить буду, врачи сказали. — Голос у свёкра был слабый, надтреснутый. — А вот бизнес мой — нет.
— Что случилось?
Геннадий Петрович рассказывал долго и сбивчиво. Поставщики подвели, цены взлетели, покупатели ушли к конкурентам. Склад, который он арендовал, хозяин решил продать — пришлось срочно съезжать. Товар частично испортился при переезде, частично исчез вместе с грузчиками.
— Короче, всё пропало, — подвёл итог Геннадий Петрович. — Банк требует вернуть деньги. Платить нечем.
— А дядя Серёжа? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.
— Серёжа попал. Сильно. Квартиру заберут — это уже решено. Исполнительное производство.
Вера увидела, как у Алексея побелели губы. Она положила руку ему на плечо, чувствуя, как напряглись мышцы под рубашкой.
— Пап, а тётя Нина? Она тоже подписывала?
Тётя Нина была женой дяди Серёжи. Вера помнила её — тихая женщина, работала бухгалтером в поликлинике.
— Нина машину под залог оставила, свою. Тоже заберут.
В палате было душно и пахло лекарствами. За стеной кто-то надрывно кашлял. Вера смотрела на свёкра и не могла понять, что чувствует. Злость? Жалость? Усталость от этого бесконечного круга?
— Лёш. — Геннадий Петрович повернул голову на подушке. — Ты был прав.
Три слова. Три коротких слова, которых Алексей ждал, может быть, половину жизни. Вера видела, как муж сглотнул, как дёрнулся кадык на его шее.
— Я знаю, пап.
— Серёжу жалко. Он же верил мне.
— Я тоже тебя жалею, пап.
Геннадий Петрович закрыл глаза. По щеке у него скатилась слеза — первая слеза, которую Вера видела у этого человека за все годы.
Через неделю Геннадия Петровича выписали. Он вернулся к жене, в ту самую двушку на окраине, которую они купили после потери первой квартиры двадцать три года назад. Банк начал процедуру взыскания с поручителей. Дядя Серёжа пытался оспорить договор в суде, но юристы говорили, что шансов почти нет — он подписал добровольно, условия были прописаны чётко.
Алексей перевёл отцу деньги. Пятьдесят тысяч — всё, что они с Верой могли отдать без ущерба для себя.
— Лёш, ты чего? — позвонил удивлённый Геннадий Петрович. — Я же тебе отказал... То есть ты мне отказал... Я ничего такого не заслужил.
— Пап, это на лекарства и на продукты. Без возврата.
— Лёш...
— Пап, не надо ничего говорить. Просто возьми и живи.
Вера стояла рядом и слушала этот разговор. Когда Алексей положил трубку, она спросила:
— Зачем?
— В смысле?
— Он же хотел нас подставить. Он эти бумаги принёс, зная, что там написано. Он был готов нашу квартиру заложить под свой кредит.
Алексей помолчал. Потёр переносицу — жест, который появлялся у него, когда он искал слова для чего-то сложного.
— Он мой отец, Вер. Подставить себя — не дам. Помочь, сколько могу — помогу.
— Я не понимаю.
— Я сам не до конца понимаю. Но иначе не могу.
В декабре стали известны окончательные последствия. Квартиру дяди Серёжи продали с торгов — вырученных денег хватило только на часть долга. Остаток банк продолжал взыскивать. Дядя Серёжа с тётей Ниной переехали к дочери в двухкомнатную — теперь там жили вчетвером, считая зятя. Машину тёти Нины тоже забрали; она теперь ездила на работу на автобусе с двумя пересадками.
Геннадий Петрович к Новому году немного окреп. По телефону говорил бодрее, хотя о новых бизнес-планах больше не упоминал.
— Лёш, я тебе посылку соберу к празднику, — сказал он в одном из разговоров. — Мать варенье сварила, грибы есть солёные.
— Пап, не надо, у нас всё есть.
— Надо, Лёш. Надо.
В голосе Геннадия Петровича было что-то новое. Вера не могла точно определить — но чувствовала перемену. Может, смирение. Может, благодарность за то, что сын не отвернулся. Может, просто усталость — от вечной погони за чем-то, что никак не давалось в руки.
Посылка пришла за неделю до Нового года. Три банки варенья — малиновое, вишнёвое, крыжовниковое. Две банки солёных грибов. Шерстяные носки, которые связала мать Алексея. И открытка — простая, с ёлкой и снежинками. Внутри кривым почерком: «Сынок, с Новым годом. Прости за всё. Отец».
Вера долго смотрела на эту открытку. Потом достала банку с малиновым вареньем и поставила на стол.
— Будешь к чаю?
— Буду.
Она намазала варенье на хлеб — густо, как любил Алексей. Он откусил и кивнул:
— Вкусное. Мама всегда хорошо варенье варила.
За стеной соседи включили телевизор — репетировали, видимо, новогоднее застолье. Скоро праздник, все будут пить шампанское, загадывать желания. У дяди Серёжи теперь нет своей квартиры. У тёти Нины нет машины. У Геннадия Петровича нет бизнеса — в очередной раз.
А у них с Алексеем есть трёшка, которую муж не дал заложить. Есть пятьдесят тысяч, которые они всё-таки отдали человеку, готовому их подставить. Есть варенье от свекрови и открытка от свёкра с единственным словом, которое тот, наверное, не произносил вслух никогда в жизни.
«Прости».
Вера не понимала эту арифметику. Не понимала, как можно отказать — и всё равно помочь. Как можно не простить — и всё равно принять. Как можно защитить себя — и не потерять того, от кого защищался.
Но приняла.
Варенье было действительно вкусное.