Светлана открыла дверь своим ключом — и замерла. На пороге стояла сестра в халате, за её спиной пахло жареной картошкой и чужой жизнью.
— Ты что тут делаешь? — не поняла Светлана.
— Живу, — просто ответила Надежда. — А что такого? Квартира наполовину моя.
Мама умерла четыре месяца назад. Сорок восемь квадратов в кирпичной пятиэтажке, по половине на каждую сестру — всё честно, всё по закону. На поминках они обнялись и договорились продать, когда пройдут сорок дней. Потом Надежда попросила подождать до полугода. Потом замолчала. А теперь вот — халат, тапочки, запах еды.
— Аренда подорожала, — объяснила Надежда, не глядя в глаза. — А тут всё равно пустует.
Светлана приехала забрать мамин сервиз. Уехала с пустыми руками и тяжёлым сердцем.
— Надя, давай серьёзно, — позвонила она через неделю. — Квартира стоит девять миллионов минимум. По четыре с половиной на каждую. Продаём, делим и живём спокойно.
— Мне некуда идти. На четыре с половиной в Москве ничего приличного не купишь.
— Купишь в области.
— Я в области жить не собираюсь. У меня работа в центре.
— Тогда выкупай мою долю.
— Где я возьму четыре с половиной миллиона?
Разговор упёрся в стену. Светлана бросила трубку и за ужином пересказала всё мужу.
— Она там устроилась, а я должна терпеть, — голос дрожал от обиды. — Это же мамина квартира, мы обе имеем право.
— Подай в суд на принудительную продажу, — предложил Геннадий, не отрываясь от котлеты.
— Легко сказать. Я узнавала — это на годы, и не факт, что выиграем.
Геннадий пожал плечами. Его эта история касалась постольку-поскольку: свои проблемы не кончались. Взрослый сын Костя никак не мог съехать, ипотека душила, на работе сокращения.
А Надежда тем временем обживалась. Поменяла занавески, переставила мебель, завела кота. Рыжий, с наглой мордой, он сразу занял мамино кресло — то самое, в котором мама вязала свои бесконечные носки.
— Ты там ремонт не вздумай делать, — предупредила Светлана по телефону. — Это общая собственность.
— Я обои переклеила в коридоре. Старые отваливались.
— Без моего согласия?
— А что, нужно было звонить из-за обоев?
— Нужно. По закону любые изменения — только с согласия всех собственников.
Надежда фыркнула и положила трубку.
Она работала бухгалтером в маленькой фирме, получала скромно, но стабильно. Раньше половина зарплаты уходила на съём. Теперь можно было жить нормально: покупать сыр, а не только акционную курицу, ходить в кино, откладывать понемногу.
О сестре старалась не думать. Светлана всегда была такой — ещё в детстве. Всё ей было мало, всё не так. Маму замучила претензиями, теперь за сестру взялась.
Через три месяца Светлана приехала без предупреждения. Ключ от маминых времён легко провернулся в замке.
— Здравствуй, сестрёнка, — она оглядела комнату. — Неплохо устроилась.
— Могла бы позвонить.
— Зачем? Квартира-то общая.
Светлана прошлась по комнате, заглянула на кухню, открыла холодильник.
— О, камамбер. Хорошо живёшь на чужих метрах.
— На своих. На своей половине.
— Ладно, к делу. Нашла покупателя. Девять триста даёт. Через месяц сделка.
— Я не согласна.
— Надя, хватит. Сколько можно тянуть?
— Мне некуда идти.
— Это твои проблемы.
Они стояли друг напротив друга на крошечной кухне — там, где мама когда-то кормила их манной кашей и рассказывала про Морозко. Теперь от мамы остались фотографии на стене и эти метры, которые никак не получалось поделить.
— Без её согласия продать невозможно, — объяснял юрист. — Можете подать иск о выделе доли в натуре, но в однокомнатной квартире это технически неосуществимо. Остаётся принудительная продажа с публичных торгов, но нужно доказать невозможность совместного владения.
— А она и невозможна.
— Вам очевидно, суду нужны основания. Процесс займёт год-полтора. Плюс расходы: адвокат, экспертиза, госпошлина.
— Сколько примерно?
— Тысяч триста-четыреста, если повезёт.
Светлана вышла на улицу и закурила, хотя бросила пять лет назад. Четыреста тысяч за право продать собственное наследство.
Геннадий предложил другое.
— Переезжай туда сама. Временно. Создай невыносимые условия — она первая запросит мира.
— А вы тут как?
— Справимся. Ты же не навсегда.
Идея была дурацкая. Но Светлана всё равно собрала чемодан, договорилась на работе об удалёнке и явилась к сестре.
— Поживу немного, — объявила с порога. — Имею право.
Надежда посмотрела на неё долгим взглядом. Ничего не сказала. Ушла в комнату и закрыла дверь.
Первая неделя прошла в ледяном молчании. Сёстры делили холодильник, ванную и единственный туалет, стараясь не сталкиваться. Светлана ночевала на кухонном диване — жёстком, коротком, с торчащей пружиной. Надежда запиралась в комнате. Кот Рыжик шипел на гостью и царапнул её, когда она попыталась согнать его с табуретки.
На холодильнике появился график уборки — Светлана повесила в первый же день. Надежда его не замечала. Тогда Светлана начала мыть полы в семь утра, гремя ведром под дверью комнаты.
— Ты специально? — Надежда вышла с красными от недосыпа глазами.
— Просто поддерживаю чистоту. В общей квартире.
На второй неделе Светлана позвала Геннадия и Костю на ужин. Втроём они заняли кухню до одиннадцати вечера: футбол на ноутбуке, хохот, звон бутылок.
— Это невозможно, — сказала Надежда утром. — Я работаю из дома, мне нужен покой.
— А мне нужна семья. Не могу же с мужем не видеться.
— Тогда езжай к мужу.
— Не хочу. Мне тут нравится.
Надежда стиснула зубы и ушла ночевать к подруге.
Через месяц сдались обе. Светлана не могла больше спать на этом диване — спина отваливалась. К плите не подойти, пока сестра готовит. Надежда похудела на пять кило, пила валериану и вздрагивала от каждого звука.
— Давай поговорим нормально, — предложила Светлана вечером. — Как взрослые люди.
— Давай. Только без ультиматумов.
Они сели на кухне. Чайник, печенье из Надеждиной заначки, две чашки с отбитыми краями — мамины ещё.
— Я не могу тут вечно, — начала Светлана. — У меня семья.
— Тогда уезжай.
— А квартира?
— Продадим. Когда найду вариант. Дай время.
— Сколько?
— Год.
— Полгода.
— Девять месяцев. И больше никаких визитов.
Светлана помолчала. Девять месяцев — это терпимо. Геннадий уже ворчит, Костя звонит каждый день: где носки, почему холодильник пустой.
— Хорошо. Но через девять месяцев выставляем на продажу. Без разговоров.
— Договорились.
Они не обнялись. Просто разошлись по углам — два усталых бойца, которым надоело воевать.
Прошло четыре месяца. Светлана вернулась к нормальной жизни: работа, ужины для мужа, ругань с Костей из-за бардака. О сестре старалась не вспоминать.
Позвонила соседка тётя Зина — та, что всегда всё знала.
— Светочка, ты в курсе, что сестра твоя мужика привела? Неделю живёт уже, я сама видела — мусор выносил.
Светлана бросила всё и поехала.
Дверь открыл незнакомый мужчина лет сорока пяти. Усы, спортивные штаны, уверенный взгляд хозяина.
— Вам кого?
— Это моя квартира. Наполовину. А вы кто?
— Валерий. Надин друг.
Из комнаты выплыла Надежда — в новом халате, явно не с рынка.
— Сестрёнка! Проходи, чаю попьём.
Светлана прошла на кухню и обомлела. Новый холодильник. Микроволновка. Ваза с фруктами, коробка конфет.
— Это что?
— Это Валера. Познакомились на работе, он менеджер. Хороший человек.
— Я про технику.
— Обновила кое-что. Не переживай, всё за свой счёт.
Валерий тактично исчез в комнате.
— Ты обещала через пять месяцев продавать, — напомнила Светлана.
— Обстоятельства изменились. Валера переехал, нам нужно жильё.
— Это не его жильё.
— Он временно. Пока не поженимся.
— Надя, ты издеваешься?
— Нет. Живу свою жизнь.
Светлана вернулась домой и не спала до утра. Считала, звонила юристам, курила на балконе.
— Говорил же — сразу в суд надо было, — вздохнул Геннадий. — Теперь там мужик, потом дети пойдут, попробуй выселить.
— Какие дети, ей сорок семь.
— Мало ли.
К рассвету решение созрело.
— Продаю свою долю, — сказала она сестре по телефону. — Не тебе. На сторону.
— В смысле?
— В прямом. Есть инвесторы, которые скупают доли в квартирах и выживают жильцов. Профессиональные соседи. Слышала про такое?
Тишина.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Покупатель уже есть. Даёт три миллиона — меньше рыночной, зато быстро и без судов.
— И что потом?
— Потом к тебе подселится человек, который будет курить на кухне, водить компании и требовать свои метры. Каждый день. И никакой Валера тебя не спасёт.
Надежда бросила трубку.
Через неделю перезвонила сама.
— Ладно, — голос был тусклый, севший. — Продаём. Только по нормальной цене.
— По рыночной. Девять с половиной сейчас дают.
— Хорошо. Мне нужен месяц на поиски.
— Две недели.
— Три.
— Договорились.
Сделку закрыли в начале лета. Покупатель попался нервный, торговался до последнего. Получили девять миллионов двести — минус комиссия риелтору, минус налог с продажи.
— Твоя доля — четыре миллиона сто, — сказала Светлана, глядя в договор.
— А твоя?
— Столько же. Плюс сто пятьдесят тысяч компенсации за коммуналку. Я платила свою половину, пока ты жила бесплатно.
Надежда хотела спорить, но махнула рукой. Сто пятьдесят из четырёх миллионов — какая теперь разница.
Валерий исчез примерно тогда же. То ли испугался, то ли изначально ничего серьёзного не планировал. Надежда не рассказывала, Светлана не спрашивала.
На свои деньги — без компенсации вышло около четырёх миллионов — Надежда купила студию в Балашихе. Двадцать четыре метра, вид на стройку, до метро сорок минут. Не Москва, но своё. Рыжик переехал с ней и сразу занял единственный подоконник.
Светлана вложила деньги в ипотеку сына. Костя наконец купил однушку в Мытищах — новостройка, с ремонтом, счастливый.
— Спасибо, мам.
— Бабушке спасибо. Это её квартира была.
С тех пор сёстры не общались. На Новый год Надежда скинула открытку в семейный чат, Светлана ответила смайликом. Вот и весь контакт.
Иногда по ночам Надежда вспоминала те сорок восемь метров. Широкие подоконники, скрипучий паркет, запах маминых духов в прихожей. Там прошло детство. Там мама рассказывала сказки. Теперь в тех стенах чужие люди, а квартира стала цифрами на счетах.
Светлана ничего не вспоминала. Она не любила оглядываться. Деньги получены, сын устроен, дело закрыто. Мама бы поняла — она была практичная.
Или нет.
На вторую годовщину маминой смерти обе пришли на кладбище. Случайно, не сговариваясь. Встретились у оградки и молча постояли рядом.
— Как студия? — спросила Светлана.
— Тесно. Но живу. Как Костя?
— Девушку привёл. Вроде серьёзно.
Надежда кивнула. Положила цветы, поправила фотографию на памятнике — мама улыбалась с неё, молодая ещё, красивая.
— Она бы расстроилась, — сказала Надежда. — Что мы так.
— Она бы поняла.
— Я не про квартиру.
Замолчали. Каркали вороны, шуршал ветер в берёзах. Пахло сырой землёй и увядшими цветами.
— Ладно, пойду, — сказала Надежда. — Автобус.
— Давай. Может, созвонимся.
— Может.
Надежда пошла к остановке. Светлана постояла ещё минуту, глядя на мамино лицо на камне, потом тоже двинулась к выходу.
На парковке ждал Геннадий с термосом.
— Повидались? — спросил он.
— Повидались.
— Как она?
Светлана помолчала.
— Живёт.
Геннадий кивнул, завёл машину. Поехали домой.