Сергей сказал «я ухожу» так спокойно, будто объявлял, что вынесет мусор. А Лариса в этот момент держала в руках ёлочный шарик, который пережил их брак на двадцать лет, и думала только одно: интересно, он сейчас хлопнет или нет?
Лариса поставила на табуретку коробку с игрушками и дёрнула скотч так, будто мстила ему лично.
Там всё по отделениям: дождик отдельно, гирлянда отдельно, «вот эти стеклянные не трогай, они ещё от мамы» — отдельно. И в самом низу, завёрнутый в старую салфетку с петухами, тот самый шарик.
Красный. Со звёздочкой из фольги. Не модный, не «сканди», а такой, который в детстве кажется настоящим чудом. Сергей принёс его в первый их Новый год, когда они снимали комнату у строгой тёти Вали и прятали продукты в шкафу, потому что хозяйка «всё видит».
Лариса держала шарик на ладони и вдруг резко, по-детски, по-глупому захотела сделать одно простое движение. Чтобы он упал. Чтобы хлопнул. Чтобы не было ни шарика, ни звёздочки, ни той салфетки с петухами, ни «помнишь, как мы тогда…»
Рука дрожала не от романтики. От злости.
Она всё-таки уронила.
Шарик не разбился. Упал на ковёр и покатился, издевательски целый. Лариса даже разозлилась сильнее: ну конечно. Даже тут ей не дают «эффектного финала».
Она подняла его и, чтобы доказать самой себе, что она не девочка из нежных, взяла и надавила пальцами сильнее.
И вот тут он сдался. Тихо. Почти воспитанно. Трещина пошла по красному боку, как тонкая морщинка, которая сначала кажется пустяком, а потом уже не спрячешь никаким кремом.
Лариса стояла с половинками в руках.
И сказала вслух, как будто кому-то в комнате надо объяснить:
— Вот молодец. Вот умница.
Кот Феликс сидел на стуле и смотрел так, будто он не кот, а эксперт по человеческим провалам. У Феликса на морде было написано одно: «Ну давай, расскажи, что ты так и планировала».
Лариса положила осколки на стол, достала клей и начала «чинить момент». Не шарик. Себя.
Сергей зашёл на кухню без шапки. В пальто, как из лифта. Как будто он не домой пришёл, а зашёл уточнить тарифы.
— Ты опять ёлку раньше всех ставишь, — сказал он. — У людей ещё мозги на работе, а ты уже в мишуре.
Лариса не подняла голову.
— У людей, Серёжа, мозги где угодно. Это не показатель.
— Не начинай, — ответил он привычно. — Я по делу.
— По какому ещё делу, если ты у нас обычно по дивану?
Сергей поморщился. Ему не нравилось, когда она попадала в точку. Ему нравилось, когда она «мудрая женщина» и «не пилит».
Он поставил на стол пакет с мандаринами. И чек сверху — как доказательство собственной полезности.
— Я ухожу, — сказал он.
Лариса в этот момент не сделала красивого поворота головы. Не бросила в него мандарином. Она просто посмотрела на чек, как будто там было написано: «срок годности брака истёк».
— Куда? — спросила она.
— Отсюда.
— С пакетом или без?
— Лар, не шути так.
— А как мне шутить, Серёжа? С достоинством?
Он сел. Не снимая пальто. Это почему-то раздражало сильнее всего.
— Дети взрослые, — сказал он. — Нам с тобой нечего изображать.
— Ты слово «изображать» выучил или тебе на работе подсказали?
Сергей быстро моргнул. Он не любил, когда его связывали с «работой», потому что там у него последние два года происходило то, что он сам называл «жизнь».
— Я устал, — сказал он. — Я хочу… Я хочу легко.
Лариса на секунду улыбнулась.
— Легко тебе было, когда я ипотеку закрывала и с твоей мамой на даче бодалась? Или когда ты пять лет «искал себя» и нашёл диван?
Сергей посмотрел в сторону. В сторону ёлочной коробки, будто она виновата.
— Я не хочу ругаться, — сказал он. — Я всё решил.
Лариса кивнула. И в этом кивке не было согласия. Там была просто экономия сил. Силы уходили на то, чтобы не сказать самое простое: «А я?»
Но вместо этого она спросила:
— Это кто?
Сергей не сделал вид, что не понял.
— Жанна, — сказал он. — Она из нашего отдела. Она… другая.
Лариса хмыкнула.
— «Жанна». Ну конечно. Не Зинаида Петровна из архива. С Жанной звучит как будто ты не уходишь из семьи, а участвуешь в проекте.
— Не язви.
— Я не язвлю. Я, Серёжа, адаптируюсь.
Он как будто хотел сказать что-то мягкое. Но в итоге сказал самое обидное, потому что честное:
— Я рядом с ней чувствую себя… живым.
Лариса посмотрела на него.
— А рядом со мной ты чувствовал себя кем? Коммунальным платежом?
Он тяжело вздохнул.
— Лар, ты всё превращаешь в бухгалтерию.
— А во что, Серёжа? В песню? Ты у нас поёшь только когда телевизор громкий.
Сергей вышел из кухни, а Лариса осталась с мандаринами и чеком.
Она не плакала. Перебирала в голове, как в шкафу: что куда.
И почему-то вспомнила не свадьбу и не первый поцелуй. Она вспомнила, как в девяносто восьмом стояла в очереди за сапогами. На ней пальто с чужого плеча. Она держала Сергея под руку и думала: «Зато он надёжный. Зато он не пропадёт. Зато с ним не страшно».
Тогда это звучало как любовь. Потому что страшно было всем.
И ещё она вспомнила Витю.
Витя был «мираж» — такой, что стыдно рассказывать. Не потому что плохой. Потому что слишком яркий. Из тех, кто появляется во дворе с гитарой и говорит, что уедет в Москву, потому что «тут дышать нечем». Он носил кожаную куртку так, будто она выдавала ему право на дерзость.
Лариса работала тогда в киоске с канцтоварами и каждый раз, когда Витя заходил за пачкой стержней, становилась глупой. Не девочкой. Глупой взрослой женщиной, у которой в голове вместо мыслей начинала играть чужая музыка.
Однажды он сказал:
— Пойдём со мной на концерт. Там наши играют, не пожалеешь.
Лариса тогда ответила:
— Я не могу. У меня мама. И работа. И вообще.
«И вообще» было главным. Потому что она уже тогда понимала: Витя не про «вообще». Он про «сейчас». А «сейчас» ей было страшно.
Сергей в тот период приносил домой картошку в сетке и всегда находил сдачу до копейки.
Мама Ларисы говорила:
— Вот это мужик. Вот это я понимаю. Тихая гавань.
Лариса выходила за Сергея как будто под подпись.
Она думала: подпишу — и станет спокойно.
В конце декабря спокойствие почему-то превратилось в пустоту.
Дочь Лена позвонила по видеосвязи и сказала:
— Мам, мы заедем на второй день. На первый не получится — у нас родители Саши, ты же понимаешь.
Лариса ответила:
— Конечно понимаю.
И улыбнулась так, чтобы Лена не увидела, что улыбка у мамы стала экономной. На два миллиметра.
Сын Игорь написал в семейный чат: «Ма, подарок заказал, придёт на пункт выдачи, заберёшь по коду».
Лариса посмотрела на это «по коду» и вдруг поймала себя на странном: детям легче прислать вещь, чем приехать. Привезти коробку проще, чем принести себя.
Сергей в это время ходил по квартире и собирал какие-то свои мелочи. Не громко. Без театра. Он не кричал «я ухожу» — он делал вид, что просто «переставляет жизнь».
— Ты что делаешь? — спросила Лариса.
— Ничего, — ответил Сергей. — Просто навожу порядок.
Феликс следовал за Сергеем по пятам. Не чтобы поддержать. Чтобы контролировать.
Лариса сказала:
— Феликс, следи. Там человек порядок наводит.
Сергей не засмеялся. Сказал сухо:
— Я же не зверь.
И эта фраза прозвучала так, будто она должна быть благодарна: «не зверь».
Жанну Лариса увидела случайно, без всяких детективов. В магазине, возле касс самообслуживания.
Сергей стоял рядом с женщиной в пуховике цвета «вишнёвый йогурт». У женщины ногти были такие, будто ими можно подписывать документы. Она смеялась громко, как в офисном коридоре, где все знают, что это «хорошая энергетика».
Сергей держал в руках две коробки конфет и что-то объяснял. Жанна смотрела на него так, как давно никто на него не смотрел. Не на мужа. На мужчину.
Лариса встала в очередь, сделала вид, что ей срочно надо купить батарейки. И слушала.
— Серёга, ты нормальный? — говорила Жанна. — Ты мне ещё тазик купи, чтоб я тебе в нём счастье мешала.
— Я просто думал, вдруг тебе надо, — отвечал Сергей.
— Мне надо, чтоб ты не был занудой, — смеялась она. — Ты когда зануда, ты сразу стареешь. Давай без этого.
«Давай без этого». У Ларисы внутри что-то щёлкнуло. Она вдруг поняла, что её жизнь последние годы тоже состояла из «давай без этого», только в другом смысле.
Лариса дома говорила Сергею: давай без глупостей, давай без риска, давай без разговоров про мечты.
А Жанна говорила «давай без этого», когда он пытался быть хорошим.
Лариса вышла из магазина с батарейками, которые ей не нужны, и подумала: вот оно, вторжение. Не хищное, не вульгарное. Обычное. Просто женщина, которой не хочется скучно.
И от этого было обиднее.
Сергей вечером не скрывал.
— Ты видела нас, да? — спросил он.
— Видела, — ответила Лариса. — Ты в конфетах вообще неплох. Прямо новый человек.
Сергей сел на край дивана.
— Лар, я не хочу тебя унижать.
— Серёжа, мне пятьдесят три года. Меня унижать поздно. Можно только удивлять.
Он молчал, потом сказал:
— Я в молодости думал, что любовь должна быть спокойной. Что надо выбирать того, кто надёжный. Я выбрал тебя и был прав. Мы выжили. Мы подняли детей. Мы всё сделали.
Лариса подняла брови.
— «Выбрал». Спасибо, конечно.
— Подожди, — продолжил Сергей. — Сейчас я понимаю, что ты тогда тоже выбирала. Не меня. Спокойствие.
У Ларисы внутри поднялась горячая волна. Не от стыда — от злости: он ещё и психологом стал.
— Я выбирала, потому что мне было страшно, — сказала она. — Ты хочешь сказать, что это преступление?
— Нет, — ответил Сергей. — Я хочу сказать, что я сейчас чувствую то, что ты тогда чувствовала к… кому-то.
Лариса резко встала.
— К кому-то? Серёжа, ты даже не знаешь.
Сергей сказал тихо:
— Я знаю. Я просто делаю вид, что не знаю. Я всю жизнь делал вид, что не знаю. Мне так было удобно.
Лариса посмотрела на него и вдруг поняла: он не уходит «к Жанне». Он уходит от роли «удобного». И она сама когда-то это запустила, когда учила себя не хотеть лишнего.
— И что теперь? — спросила Лариса.
— Я хочу быть не удобным, — ответил Сергей. — Хочу, чтобы мне было легко.
— Легко, — повторила Лариса. — А мне?
Сергей поджал губы.
— Ты сильная, Лар.
Эта фраза прозвучала как подачка. Как «тебе можно».
На следующий день позвонила соседка Валя с пятого этажа.
— Ларис, а вы к нам на Новый год приходите. Мы скидываемся, по-соседски.
Лариса слушала и даже улыбнулась: в их подъезде «по-соседски» обычно означало «так, чтобы потом неделю вспоминать».
— Сколько? — спросила она.
— Да по три тысячи с человека, — затараторила Валя, — мы стол накроем, всё как у людей, не переживай.
Лариса помолчала секунду.
Ей вспомнилось, как однажды в этом же подъезде уже было «по три тысячи», а на столе потом стояла грустная картошка и героическая тарелка колбасы на всех. И хозяйка тогда ещё говорила «чем богаты, тем и рады» — как будто это оправдание для чужих денег.
— Валя, спасибо, — ответила Лариса. — Мы… не можем.
И только положив трубку, поняла, что сказала «мы», хотя «мы» уже расслаивалось на «он» и «она».
Новый год пришёл без торжественной музыки. Просто в квартире загорелась гирлянда. Феликс попытался поймать дождик и унёс его под диван, как трофей.
Лариса собрала на стол то, что ей хотелось. Не для «праздника». Для чувства, что она ещё хозяйка своей кухни.
Сергей пришёл поздно. Не как муж. Как человек, который ещё имеет право войти.
Он поставил пакет и сказал:
— Я не хочу портить тебе праздник.
Лариса кивнула.
— Ты уже не способен.
Сергей посмотрел на ёлку.
— А шарик этот… — начал он.
— Не трогай, — сказала Лариса.
Но уже поздно. Он увидел. На красном шарике тонкая трещина, а рядом, на столике, тюбик клея.
Сергей потянулся рукой.
— Не надо, — повторила Лариса. — Там всё держится, пока на него не дышат.
Сергей убрал руку, как будто обжёгся.
— Ты злишься, — сказал он.
— Нет, — ответила Лариса. — Я экономлю. Злость тоже ресурс.
Они сели. Не рядом. На расстоянии, как люди в поликлинике, которым не хочется разговаривать, но надо дождаться своей очереди.
Сергей сказал:
— Я сегодня был у Жанны.
— Поздравляю.
— Она говорит, что я слишком правильный, — тихо сказал он. — Что я всё время думаю, что надо. А ей это не надо.
Лариса вдруг засмеялась. Не весело. Сухо.
— Серёжа, ты серьёзно сейчас? Ты пришёл ко мне обсудить, что другой женщине ты тоже не подходишь?
— Я пришёл… — он запнулся. — Я пришёл понять.
— Понять что?
Сергей посмотрел на руки.
— Как ты жила со мной, когда тебе хотелось другого.
Лариса молчала. И в этой паузе было слышно, как гирлянда тихо щёлкает режимами.
— Я жила, — сказала она наконец. — Не потому что я святая. А потому что у меня не было роскоши развалиться. У меня мама, работа, дети. И ты ещё со своими «я устал».
Сергей тихо сказал:
— Я не думал, что я тебя так…
— Ты не думал, — перебила Лариса. — Ты вообще редко думал обо мне, Серёжа. Ты думал о семье как о конструкции. Ты её не чувствовал — ты её обслуживал. И я тебя за это хвалила, представляешь?
Сергей закрыл глаза на секунду.
— Лар, прости.
— Не говори это так, будто у тебя на завтра ещё планы, — ответила она. — «Прости» звучит нормально, когда ты остаёшься. А когда ты уходишь — это уже как чек: оплатил моральный ущерб и свободен.
Утром Лариса созвонилась с Леной.
— Мам, ты чего голос такой? — спросила дочь. — Вы там не поссорились?
Лариса посмотрела на Феликса. Феликс делал вид, что занят лапой, но ухо развернул на разговор.
— Нет, — ответила Лариса. — Всё нормально. Просто устала.
— Папа рядом? — спросила Лена.
— Рядом, — ответила Лариса, и это была правда: Сергей в этот момент стоял в прихожей, собирал свои «мелочи». Он был рядом физически, как мебель, которую скоро вынесут.
Лариса сказала дочери:
— Ты не переживай. У вас там всё хорошо?
Лена начала рассказывать про работу, про скидки, про то, как они с Сашей выбирают шкаф. Лариса слушала и кивала.
Она вдруг поняла, что скрывает правду не из благородства. Ей просто было невыносимо быть той, у кого «развалилось». Ей хотелось быть мамой, у которой всё под контролем, даже если внутри сквозняк.
Она закончила разговор и пошла на кухню. Сергей стоял у двери.
— Я забираю вещи, — сказал он.
— Забирай, — ответила Лариса.
Он помялся.
— Я ключ оставляю?
Лариса посмотрела на ключи в его руке. Там был брелок, который Лена подарила в позапрошлом году: смешной, с надписью «папа всегда прав».
Лариса протянула руку и сняла брелок.
— Брелок оставь, — сказала она. — Он смешной. Ему тут место.
Сергей молча положил ключи на полку.
— Ты справишься? — спросил он.
Лариса посмотрела на него так, что ему захотелось провалиться обратно в подъезд.
— Серёжа, — сказала она. — Я справляюсь всю жизнь. Ты просто иногда мешаешь.
Он ушёл.
Не с драмой. Не с чемоданом на колёсиках. С двумя сумками, как в командировку. У Ларисы от этого ещё сильнее было ощущение, что её жизнь для него стала чем-то временным, как гостиница.
Феликс сел у входной двери и долго не уходил. Потом пошёл на кухню и запрыгнул на стул, где обычно сидел Сергей.
Лариса сказала:
— Вот и ты туда же.
Феликс посмотрел так, будто отвечал: «Кто первый занял, того и место».
Лариса открыла ящик, достала осколки шарика и снова взяла клей. Склеивала аккуратно, стараясь, чтобы трещина совпала.
Не получалось. Трещина всё равно оставалась. Честная.
Она повесила шарик на ёлку не в глубину, чтобы никто не видел, а наоборот — на самый край. Как будто говорила сама себе: да, так.
Зазвонил телефон.
Сергей.
Лариса посмотрела на экран. Не взяла.
Через минуту пришло сообщение: «Я забыл документы».
Лариса пошла в комнату, открыла папку, нашла документы. Там ещё лежали их общие бумаги, старые договоры, какие-то квитанции, инструкции от техники, которой они пользовались как символом «нормальной жизни».
Она положила документы в пакет.
И вдруг заметила конверт. Старый. С подписью её рукой: «Витя. Не отправлять».
Лариса села на пол. Не драматично. Просто так было удобнее.
Внутри конверта лежало письмо, которое она когда-то написала и не отправила. Там не было признания на три страницы. Там были простые слова: «Мне с тобой не страшно, но я выбираю страх поменьше».
Лариса прочитала и улыбнулась, как человек, который нашёл чужую глупость. А потом поняла, что глупость — её.
В дверь позвонили.
Лариса открыла. Сергей стоял с пакетом, как школьник, которого вызвали к директору.
— Документы, — сказала она и протянула пакет.
Сергей взял и вдруг сказал:
— Лар… Я не герой. Я думал, что у меня получится красиво. А выходит… как-то мелко.
Лариса посмотрела на него и ответила:
— Оно всегда мелко выходит, Серёжа. Просто раньше мелочь прикрывалась дефицитом и детьми. А сейчас прикрывать нечем.
Он молчал, потом кивнул.
— Я не прошу вернуться, — сказал он. — Я просто…
— Просто что?
Сергей сглотнул.
— Я просто хочу, чтобы ты знала: ты была права тогда. Когда выбирала спокойствие. Только оно тоже заканчивается.
Лариса вдруг почувствовала, как внутри поднимается не жалость и не желание вернуть. Поднималось что-то другое. Почти лёгкость. Не та, что обещает Жанна. А своя, взрослая: когда перестаёшь ждать от человека того, что он не умеет.
— Серёжа, — сказала Лариса. — Иди уже. Мне ёлку надо спасать. Тут кот начал считать себя главой семьи.
Феликс в этот момент вышел в прихожую и прошёл между ними, как охранник в торговом центре: проверял, кто зачем пришёл.
Сергей посмотрел на кота и вдруг слабо улыбнулся.
— Он меня не простит, да?
— Он тебя вообще не замечает, — ответила Лариса. — Это хуже.
Сергей ушёл. Без красивых слов. Только дверь закрылась аккуратно, как будто он всё ещё хотел выглядеть приличным.
Лариса вернулась к ёлке и поправила красный шарик с трещиной. Он висел на самом видном месте и не блестел как новый, зато не врал.
Телефон снова завибрировал. Дочь прислала фото: они с мужем держали коробку с новым шкафом, улыбались, как люди, у которых всё впереди. Лариса посмотрела и набрала: «Красиво получилось».
Отправила.
Села на стул.
Феликс запрыгнул на колени — тяжёлый, уверенный, как налоговая. Лариса погладила его и вдруг сказала вслух, тихо, без торжественности:
— Ну что, живём.
И в этом «живём» было доброе. И было горькое — потому что кому-то достаётся лёгкость, а кому-то трещина, которую приходится держать клеем и привычкой.