Первые дни в Сосновке шли как в тумане — наполненные делами, но лишённые ритма. Ирина вставала с рассветом, пока небо ещё было серым, и сразу шла к участку. Она расчистила площадку, убрала сухие ветки, выкорчевала несколько пней. К вечеру спина ломила, ладони покрывались мозолями, но внутри всё ещё теплилось: я справляюсь.
На третий день приехал водитель с кирпичами. Машина остановилась у ворот, и он, не выключая двигателя, крикнул:
— Дальше не проеду. У вас тут дорога — не проехать, не пройти.
Ирина посмотрела на узкую колею, пролегающую между лужами и кустами. Она кивнула:
— Я знаю. Мы разгрузимся здесь.
Они с Василием носили кирпичи по пять штук за раз. К вечеру у неё дрожали руки, а в плече встал тупой, нарастающий спазм. Кирпичи сложили под навесом, но дождь всё равно проник внутрь — к утру края уже покрылись серой плесенью.
В тот же день она попробовала включить свет. Провода в сарае оказались перегоревшими. Она вызвала электрика из соседнего посёлка. Тот приехал только на следующий день, посмотрел, хмыкнул:
— Надо менять всю линию. У вас тут даже автомат не стоит. Один искр — и дом в огне.
— А сколько это займёт?
— Недели две. Если повезёт с материалами.
Она кивнула, но в груди что‑то оборвалось. Две недели — без света, без отопления, без возможности зарядить телефон.
Дождь пошёл на четвёртый день. Сначала мелкий, нудный, потом — сплошной стеной. Он шёл три дня. Вода просочилась под крышу сарая, лужа образовалась прямо у раскладушки. Ирина перенесла вещи на стол, завернулась в плед, но ночью проснулась от холода — температура упала, и ветер гнал ледяной воздух сквозь щели в стенах.
Она включила фонарь. Батарейки сели через час.
На пятый день она вышла на участок. Грязь превратилась в топь. Верёвки, которыми они с Василием разметили фундамент, провисли, колышки сдвинулись. Дождь смыл часть разметки. Она стояла посреди площадки, смотрела на размытую землю и не могла пошевелиться.
Василий пришёл позже, с ведром картошки и буханкой хлеба.
— Ну что, — сказал он, оглядывая участок, — дождь — не беда. Беда, если бы солнце не светило.
— У меня нет света, — сказала она. — Нет крыши. Нет нормальной дороги. Я не могу даже начать копать фундамент.
— Значит, подождёте до весны.
— Но я не могу ждать — впервые за всё время её голос дрогнул. — Я всё продала. Я ушла с работы. Я здесь, потому что больше нигде быть не могу!
Василий молчал. Потом достал носовой платок, вытер лицо.
— Я понимаю. Но природа не спешит. Она не подстраивается. Она просто есть.
Он ушёл, оставив хлеб и картошку на столе.
Ирина села на раскладушку. Пальцы дрожали. Она открыла блокнот, где в первый день писала: «Это будет место, где я смогу дышать». Теперь эти слова казались наивными. Глупыми.
Она достала телефон. Нет сигнала. Попробовала включить ноутбук — батарея села. В сарае было сыро, холодно, тихо. Только капли стучали по жестяной крыше, как будто кто‑то считает её ошибки.
Она вспомнила последний разговор с дочерью:
— Мам, ты уверена? Пятьдесят лет — не возраст для авантюр. Тебе там будет тяжело.
— Я справлюсь, — сказала тогда она.
— А если не справишься?
— Тогда вернусь.
Но куда возвращаться? Квартира сдана. Друзья остались в прошлой жизни. Работа — в архиве.
Она закрыла глаза. И впервые за всё время почувствовала — не усталость, не грусть, а чистое, острое отчаяние.
Я не справлюсь, — подумала она. Я ошиблась. Я не могу построить дом. Я не могу начать заново. Я слишком стара. Слишком слаба. Слишком одна.
За окном дождь не прекращался. Ветер шатал старые доски, и где‑то вдалеке, за холмами, снова прокричала сова.
Но теперь этот крик не казался началом.
Он звучал как прощание.
Начало истории здесь.