Звонок от матери раздался в обычный вторник. Её голос, всегда такой ровный и деловой, дрожал.
— Серёж, папе плохо. Очень. Мы в Боткинской. Приезжай.
Отца, крепкого шестидесятилетнего мужчину, которого я ещё вчера представлял себе на даче с лопатой, скрутило за одну ночь. Сначала думали на сердце. Потом — на инсульт. Через неделю бесконечных анализов и томографий нас с мамой вызвал к себе невролог, женщина с усталым, но не безнадёжным лицом.
— Мы исключили самое страшное, — сказала она, глядя на экран. — Но нашли кое-что другое. Редкая генетическая патология. Болезнь Крейтцфельдта-Якобова, семейная форма.
Мир сузился до белых стен кабинета. Я слышал, как мать резко вдохнула.
— Это… это лечится?
— Мы можем бороться с симптомами, замедлить. Но причина — в генах. Мутация передаётся по аутосомно-доминантному типу. Это значит, — она перевела взгляд на меня, — что с вероятностью 50% болезнь могла передаться вам. И вашему сыну.
Воздух перестал поступать в лёгкие. Мой сын. Егор. Ему семь. Он любит динозавров и боится темноты.
— Что мне делать? — выдохнул я.
— Сдать генетический анализ. Вам и ребёнку. Чтобы знать. Если у вас мутации нет — вы и ваш сын вне зоны риска. Если есть… будем наблюдать.
Дорога домой была сном наяву. Я вёл машину на автомате, а в голове стучало: пятьдесят на пятьдесят. Рулетка. В которую сыграли без моего ведома, когда я рождался.
Дома я молча сел на кухонный стул. Лена, увидев моё лицо, подошла, обняла сзади.
— Что случилось?
Я рассказал. О болезни, о генетике, о необходимости анализа. Её лицо побледнело, но не так, как у меня. В её глазах мелькнуло что-то быстрое, ускользающее — не шок, а скорее… расчёт?
— Боже, какой кошмар… — прошептала она. — Конечно, надо сдавать. Всё, что угодно.
Через неделю мы с Егорком поехали в генетический центр. Он боялся укола, я уговаривал его, как мог, чувствуя себя предателем. Моя кровь, его кровь. Наши общие гены. Результат обещали через две недели.
Те дни были адом ожидания. Отец медленно угасал в больнице, его резкая, ясная речь превращалась в кашу. Я читал о болезни. Неизлечимая. Быстрая. Жуткая. И смотрел на сына, такого живого, и думал: «Пронеси. Пусть будет моя очередь, но пронеси мимо него».
Спустя четырнадцать дней мне на почту пришло письмо: «Уважаемый Сергей Петрович, ваши результаты готовы». Я открыл его с таким чувством, будто разминировал бомбу.
«Генетический анализ на мутацию в гене PRNP. Результат: ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. Исследуемая мутация не обнаружена.»
Я перечитал раз, другой, третий. Отрицательный. У меня нет мутации. Я не сын своего отца.
Сначала пришло облегчение. Дикое, животное. Меня пронесло! Потом — вторая волна. Егор. Я схватил телефон, чтобы найти его результат. Его не было. В папке «Входящие» — только моё письмо. Я позвонил в лабораторию.
— Здравствуйте, я по поводу анализов Новикова, Сергея и Егора. Мне пришёл только мой.
— Одну минуту, — послышался стук клавиш. — Да, вижу. Ваш результат отправлен. Результат на несовершеннолетнего Егора Новикова отправлен по доверенности на электронную почту Елены Новиковой, как и было указано в заявлении.
Я повис в тишине. В заявлении? Кто указывал?
— А… а какой результат?
— Информация конфиденциальна. Обратитесь к лицу, на чью почту отправлен результат.
Я бросил трубку. Лена была на работе. Я вошёл в её учётную запись на семейном компьютере (пароль — дата рождения Егора). Проверил почту. Письмо из лаборатории лежало во «Входящих», прочитанное три дня назад. Я открыл его.
«Генетический анализ на мутацию в гене PRNP для Новикова Егора Сергеевича. Результат: ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. Исследуемая мутация не обнаружена.»
У него тоже не было мутации. Что было логично, если её не было у меня. Но почему она мне ничего не сказала? Почему скрывала?
И тут меня ударило, как обухом. Медленно, невероятно. Если у меня нет мутации отца… значит, я не его биологический сын? Но как? Мать? Нет, немыслимо. Я сел и стал считать. Есть два варианта: либо я — не сын отца, либо Егор — не мой сын. Но у Егора нет мутации. Если бы он был моим, а мутация у меня была — она бы могла передаться. Но её нет ни у меня, ни у него. Это не доказывает его отцовство, это лишь исключает болезнь. Но мой отрицательный результат… Он ставит под сомнение всё.
Я не помнил, как дождался вечера. Лена вернулась, увидела моё лицо и сразу поняла.
— Ты получил результат? — спросила она тихо.
— Да. Отрицательный. И Егора тоже. Почему ты мне не сказала?
— Я… я хотела сама всё проверить, понять… — она замялась.
— Лена. У меня нет отцовской мутации. Я либо не сын своего отца, либо… — я сделал паузу, впиваясь в неё взглядом, — Егор не мой сын. Что из этого?
Она опустила глаза. Молчала так долго, что я уже решил, что она не ответит.
— Егор не твой, — наконец выдохнула она, не поднимая головы.
Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я слышал, как бьётся мое сердце, гулко и медленно.
— Повтори.
— Егор… его биологический отец — не ты. Я знала это с роддома. У него была желтуха, делали анализы, группа крови не сошлась… потом я перепроверила.
Я встал. Ноги подкосились, я схватился за спинку стула.
— Ты… ты ЗНАЛА? ВСЕ ЭТИ СЕМЬ ЛЕТ? И МОЛЧАЛА?
— Я не хотела тебя ранить! — она заломила руки. — Ты его любил! Он тебя любил! Какая разница?!
— КАКАЯ РАЗНИЦА? — мой крик сорвался, рваный, нечеловеческий. — ТЫ УКРАЛА У МЕНЯ ОТЦОВСТВО! ТЫ ДАЛА МНЕ ВОСПИТЫВАТЬ ЧУЖОГО РЕБЁНКА! И ГОВОРИШЬ «КАКАЯ РАЗНИЦА»?!
— Он не чужой! Он наш!
— НЕ «НАШ»! ТВОЙ! И ЕГО! КТО ОН?
Она сжалась, будто от удара.
— Не важно…
— ВАЖНО! ИМЯ!
— Андрей. Мой… однокурсник.
Андрей. Призрак из её прошлого, о котором я слышал обрывки. «Умный, уехал за границу».
— И он знает?
Она кивнула, еле заметно.
— Он… помогает иногда. Деньгами. На подарки.
В памяти всплыли несоразмерно дорогие подарки сыну: мощный конструктор, игровая приставка последней модели. «Премию на работе дали», — говорила она.
— Ты… ты брала у него деньги? Пока я пахал на двух работах, чтобы обеспечить вас, ты брала деньги у отца моего ребёнка? И тратила их на него же? Это что, алименты вперед?
— Он просто хотел помочь! Он хороший человек!
— ХОРОШИЙ? — я захохотал, и этот звук испугал даже меня. — ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДАЁТ ДЕНЬГИ НА РЕБЁНКА, А ТЫ ИХ ПРЯЧЕШЬ ОТ МУЖА? И ВЫ ОБА ДУМАЛИ, ЧТО Я ТАКОЙ ДУРАК, ЧТО НИКОГДА НЕ УЗНАЮ?
Я подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном горели окна других семей. В каждой — своя правда. Моя правда была вот эта: я не отец. Мой отец, возможно, умирает не от той болезни, но он всё равно умрёт. А я останусь один. С чужим сыном и женой, которая семь лет смотрела мне в глаза и лгала.
— Ты сказала ему? Про анализ? Про то, что я мог «узнать»?
— Нет… я… не знала, как…
— Зато знала, как молчать. Мастерски.
Я повернулся к ней. Всё, что я чувствовал — не боль, не ярость. Пустота. Глубокая, бездонная пустота, куда провалились семь лет моей жизни.
— Собирай вещи. И Егора. И съезжайте.
— Куда?!
— К Андрею. К хорошему человеку. Пусть помогает не только деньгами. Пусть помогает жить. Я не могу. Я не хочу. Я отказываюсь от этой роли.
Она расплакалась, но слёзы были уже не нужны. Они были частью спектакля, который я больше не смотрел.
— А как же Егор? Он тебя папой считает!
— Перестанет. Скажешь, что папа уехал. Или что его настоящий папа — Андрей. Придумаешь что-нибудь. Ты же мастер придумывать.
Она ушла в спальню. Я остался стоять посреди гостиной, где на полке стояли наши общие фото: я, она, Егор в два года, в четыре, в шесть. Моя жизнь. Которой не было.
Они уехали на следующий день. Я не вышел их провожать. Слышал, как Егор спрашивал: «А папа почему не с нами?». Слышал её сдавленное: «Папа задерживается…».
Дверь закрылась. Тишина.
Я поехал в больницу к отцу. Он дремал. Я сел рядом, взял его руку — костлявую, со следами капельниц.
— Пап, — прошептал я. — У меня нет твоей болезни. И у Егора нет. Всё хорошо.
Он не открыл глаза, но, кажется, его пальцы слабо сжали мои. Он понял. Не всё, но самое важное. Что его род, его болезнь — на нём и закончатся. Что я свободен. От болезни. И от всего остального.
Я вышел из больницы. Было холодно. Я закурил, впервые за годы. Дым был горьким и честным. Я смотрел на небо и думал о том, как странно устроена жизнь. Болезнь отца, которая должна была стать проклятием, оказалась ключом. Ключом, который открыл дверь в комнату, полную лжи. И теперь, когда дверь распахнута, там пусто. Совершенно, кристально пусто.
И в этой пустоте, как ни странно, было легче дышать.
А вам приходилось сталкиваться с ситуациями, когда правда, какой бы горькой она ни была, в итоге оказалась меньшим злом, чем сладкая ложь? Как вы думаете, можно ли простить предательство, которое длилось годами и стало фундаментом целой жизни?
Поделитесь своим мнением в комментариях — истории и мысли каждого из нас помогают другим не чувствовать себя одинокими в своих переживаниях. Если эта история отозвалась в вас, поддержите канал лайком и подпиской. Здесь мы говорим о самом важном — без прикрас.