Серые глаза — в серые.
Он наклонился медленно, осторожно, давая время отстраниться, передумать. Но она не отстранялась.
Поцелуй был медленным, несмелым — полным нежности и страха одновременно. Губы коснулись губ, замерли, отстранились.
Алёна закрыла глаза, прижалась лбом к его подбородку.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Я тоже, — ответил Глеб, обнимая её крепче. — Но давай бояться вместе.
— Договорились, — она кивнула, уткнувшись лицом в его плечо.
И впервые за много лет позволила себе опереться на кого‑то. Не нести всё в одиночку. Просто опереться — и поверить, что не подведут.
Ночью не спалось.
Алёна лежала в темноте, слушая, как тикают часы, как Артёмка посапывает в соседней комнате. Думала, взвешивала, боялась — и одновременно надеялась.
Утром 29 декабря набрала номер Глеба. Трубку взяли на первом гудке — видимо, ждал.
— Алло?
— Я согласна. Попробуем.
Пауза. Потом — выдох облегчения на том конце провода.
— Спасибо, — прошептал Глеб. — Спасибо.
День прошёл в суете.
Алёна написала заявление на отпуск с 1 января — на месяц. Начальница медпункта, тётя Валя, подняла брови, но подписала молча. Видела, наверное, что отговаривать бесполезно.
Собирала вещи под бдительным надзором Пелагеи Степановны. Старушка сидела на лавке, вязала носок и комментировала:
— Это бери, это не надо, это точно не понадобится.
— Езжай, доченька, езжай. Счастье догоняй, пока не сбежала. Мой Степан, царство ему небесное, говорил: «Жизнь коротка, чтобы отказываться от любви». Мудрый был мужик.
Два чемодана, коробка с игрушками, пакет с фотографиями. Всё, что накопилось за 27 лет жизни, умещалось в багажник внедорожника.
Артёмка носился по дому — радостный, возбуждённый.
— Мам! — кричал он, и Алёна вздрагивала каждый раз, слыша это слово. Не «тётя Алёна», а «мам».
Он стал называть её так после разговора с Глебом — сам, без подсказки.
— Мам, мы правда к папе едем?
— Да, солнышко, — Алёна вытирала слёзы тыльной стороной ладони. — Едем к папе.
31 декабря выдалось морозным, ясным.
Глеб приехал рано утром, начал грузить вещи в машину. Работал молча, сосредоточенно. А Алёна стояла у калитки, глядя на дом — старый, покосившийся, с облупившейся краской и протекающей крышей.
Здесь она родилась. Здесь играла в куклы с Верочкой. Здесь хоронила родителей после той страшной аварии. Здесь принимала роды на кухонном столе под светом керосиновой лампы. Здесь растила Артёмку, училась быть матерью, не имея права на ошибку.
Каждая доска, каждая щель в заборе, каждый гвоздь в стене — всё было пропитано памятью, болью и любовью одновременно.
— Не прощайся, — Глеб подошёл сзади, обнял за плечи.
— Говори: «До свидания». Будем приезжать. Обещаю.
Алёна кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Они сели в машину: она — на переднее сиденье, Артёмка — сзади, пристёгнутый ремнём безопасности. Мотор заурчал. Машина тронулась.
Алёна обернулась, смотрела в заднее стекло. Дом становился меньше, меньше — и вот уже исчез за поворотом, растворился в снежной дымке.
Впереди была новая жизнь — страшная, неизвестная, но, может быть, счастливая.
Артёмка запел на заднем сиденье какую‑то песенку про Новый год. Глеб поймал взгляд Алёны, улыбнулся. Она улыбнулась в ответ — несмело, но искренне.
И старый деревенский дом остался позади — вместе со всеми призраками прошлого.
Квартира пахла хвоей и чем‑то волшебным: предвкушением, надеждой, новой жизнью.
Ёлка стояла до потолка — вся в гирляндах, которые мигали разноцветными огоньками, отражаясь в панорамных окнах. За стеклом темнел город, готовясь встретить Новый год.
Алёна стояла на кухне, резала варёную картошку для оливье, и руки слегка дрожали. Первый праздник вместе. Первый Новый год — не вдвоём с Артёмкой, а втроём, семьёй.
Странное слово, непривычное — но такое тёплое, что от него становилось щекотно в груди.
На столе уже стояли тарелки: селёдка под шубой (как учила делать Пелагея Степановна), нарезка из колбасы, солёные огурчики из банки (Клавдия Петровна научила).
Глеб возился с уткой в духовке, проверяя температуру.
— Говорит, настоящий мужик должен уметь готовить хотя бы одно блюдо — но своё, — сказал он с улыбкой.
Он был в домашних джинсах и старой футболке, волосы растрёпаны, на носу — мука. Выглядел так по‑домашнему, так обыденно, что Алёна невольно улыбнулась.
— У тебя на носу… — показала она.
Глеб вытер ладонью — и размазал ещё больше.
Они рассмеялись одновременно — легко, без напряжения.
В гостиной хохотал Артёмка: что‑то рассказывал ёлке, вешая на неё игрушки.
— Пап, смотри, какой шарик с оленем! Красивый!
Глеб вышел из кухни, присел рядом с сыном на корточки.
— Давай повесим его вот сюда — на самую видную ветку.
Алёна смотрела на них из дверного проёма, сжимая в руках нож для резки овощей.
Артём потянулся на цыпочках — Глеб подхватил его на руки, поднял высоко, чтобы мальчик достал до верхних веток. Они смеялись, и в этом смехе было столько простого человеческого счастья, что у Алёны защипало в носу.
«А вдруг это не навсегда?» — шепнул предательский голос внутри. — «Вдруг это всё сон, и ты проснёшься в своей холодной деревенской постели одна, и никакого Глеба нет?»
Она тряхнула головой, прогоняя мысли, вернулась к салату.
— Артём, иди сюда, сынок, — позвал Глеб, когда ёлка была наряжена. — Покажу тебе кое‑что важное.
Мальчик подбежал, уселся на диван. Глеб встал перед ним, поднял кулаки.
— Видишь, как я держу руки? Вот так. Это называется «защита». Кулаки сжаты, большой палец снаружи, локти прикрывают рёбра. Попробуй повтори.
Артёмка серьёзно кивнул, поднял свои маленькие кулачки, скопировал позу — неуклюже, по‑детски. Глеб поправил ему локти, показал ещё раз.
— Молодец. Но запомни, сынок: драться можно, только если кто‑то обижает слабого. Понял? Или если защищаешь маму, или тех, кто не может сам за себя постоять. Просто так — нельзя.
— Понял, пап.
Глеб обнял его, прижал к себе.
— Молодец, чемпион.
В груди у Алёны теснились счастье и страх, перемешиваясь так, что невозможно было понять, где одно, а где другое.
Счастье — потому что Артёмка называл этого мужчину «пап» с такой естественностью, будто всегда так было.
Страх — потому что страшно верить, что это реально, что не отнимут, не разрушат.
Перед выходом на балкон смотреть фейерверки Глеб пытался завязать Артёму шарф. Мотал его вокруг шеи, путался в концах, ворчал себе под нос:
— Чёрт… Как это делается правильно?
Алёна не выдержала — рассмеялась впервые легко, по‑настоящему, без тени печали. Подошла, взяла концы шарфа из его рук.
— Вот так, — показала она, ловко перекрещивая ткань, заправляя концы внутрь. — Видишь? Не сложно.
Глеб смотрел на неё виноватым взглядом — как школьник, не выучивший урок.
— Я просто с детьми не умею…
— Ещё научитесь, — Алёна улыбнулась тепло, коснулась его руки. — Придётся.
В полночь они стояли на балконе — все трое, закутанные в пледы. Город внизу взрывался огнями. Фейерверки расцветали в небе яркими цветами: красными, золотыми, зелёными.
Артёмка хлопал в ладоши, показывал пальцем:
— Смотрите! Вон тот — как цветок!
Глеб поднял бокал с шампанским, Алёна — свой. Артёму налили сока в детский стаканчик.
— За нас! — сказал Глеб, и голос дрожал от волнения. — За то, что мы нашли друг друга. За семью… За семью.
Артёмка чокнулся своим стаканчиком — серьёзный, как взрослый.
— За Верочку, — добавила Алёна, и слёзы навернулись сами собой. — Она нас свела. Она там, на небе, радуется за нас. Я знаю.
Они выпили — под грохот салютов, под крики «С Новым годом!» с соседних балконов, под звон бокалов где‑то внизу.
И в этот момент мир был идеален — хрупок, как ёлочная игрушка, но идеален.
Подарки лежали под ёлкой горой. Артёмка разорвал упаковку первым — огромный набор для рисования с профессиональными красками, кистями, мольбертом, о котором он мечтал вслух каждый день.
— Это мне? Правда мне?
— Тебе, космонавт, — Глеб взъерошил ему волосы.
Затем Глеб протянул Алёне маленькую коробочку. Внутри — золотая цепочка с кулоном в виде ангела с распахнутыми крыльями. Тонкая работа, изящная, дорогая.
— Ты наш ангел‑хранитель, — сказал он тихо. — Как Вера для нас. Храни её при себе.
Алёна не могла говорить. Молча надела цепочку, коснулась кулона пальцами. Потом достала свой подарок — свёрток, завёрнутый в обычную газету, — и протянула Глебу.
Он развернул — и замер. Шарф, тёмно‑синий, с простым узором, вязаный вручную. Неровные петли местами выдавали, что вязала не мастерица, а человек, который делал это впервые — с усилием.
— Я вязала по ночам, — призналась Алёна, краснея. — Ещё в деревне. Пелагея Степановна учила… Получилось не очень.
— Это лучший подарок в моей жизни, — Глеб смотрел на шарф так, будто держал в руках сокровище. — Никто никогда не делал для меня что‑то своими руками.