— Никто. Спасибо.
Он тут же намотал шарф на шею и не снимал весь вечер — даже когда стало жарко от духовки.
К двум часам ночи Артёмка уснул под ёлкой, обнимая коробку с красками. Глеб осторожно поднял его, отнёс в детскую комнату — ту, что они обустроили за неделю: с кроватью, машинкой и постерами с супергероями. Укрыл одеялом, поцеловал в макушку.
Алёна стояла в дверях, смотрела — и впервые за много лет позволила себе поверить. Поверить, что счастье возможно, что любовь не обязательно заканчивается болью. Что можно начать заново.
Январь тянулся медленно, как застывший мёд.
Алёна просыпалась в 7:00 утра от звука закрывающейся двери: Глеб уезжал на работу. Три клуба требовали внимания, и он возвращался только к 8 вечера — уставший, пахнущий потом и спортзалом.
Артёмку она отводила в новый детский сад — частный, дорогой, где дети говорили на двух языках и ели органическую еду. Потом возвращалась в пустую квартиру, убиралась, готовила обед. Гуляла по незнакомому городу, разглядывая витрины магазинов, в которые боялась заходить: всё там стоило столько, сколько она зарабатывала за месяц в медпункте.
Днём ложилась на диван, смотрела в потолок.
«Что я здесь делаю?» — думала она, глядя на белую краску, на люстру с хрустальными подвесками. — «Я всегда работала, всегда была нужна. А теперь… иждивенка. Приживалка. Глеб даёт мне деньги на еду, я трачу их — и чувствую себя никем».
Раз в неделю звонила Пелагея Степановна:
— Как там, доченька? Прижилась?
— Не знаю, — Алёна плакала в трубку, пряча лицо в подушку, чтобы Артёмка не услышал из детской. — Чувствую себя не на месте. Как приживалка какая‑то. Он работает, устаёт, а я… Что я? Борщ варю?
— Потерпи, — утешала старушка. — Всему нужно время. Главное, вы втроём вместе.
Через неделю Пелагея Степановна позвонила снова — голос строгий:
— Слушай меня, Алёнушка. Мой Степан, царство ему небесное, первый год после свадьбы работал на стройке в Москве…
— Я дома одна с его матерью. Думала, не выдержу, умру от тоски. Плакала в подушку каждую ночь. А потом поняла: счастье не в том, чтобы быть всегда при деле. Счастье — это когда есть к кому вечером прижаться. Понимаешь?
Алёна вытирала слёзы, кивала в трубку.
— Найди себе дело, если руки чешутся. Но не беги от любви, слышишь?
— От любви не бегут…
Но терпеть было тяжело. Особенно когда Глеб приходил вечером и спрашивал:
— Как день прошёл?
А сказать было нечего. Готовила, убиралась, гуляла. Каждый день — одно и то же.
Однажды, гуляя по городу, Алёна увидела объявление на остановке: «Курсы повышения квалификации для медсестёр. При городской поликлинике. Три недели — бесплатно».
Записалась, не сказав Глебу. Начала ходить на занятия втайне, говорила, что гуляет, смотрит город. Училась с жадностью, конспектировала так, что рука затекала. Хотела доказать себе — себе! — что она не просто обуза, не просто женщина, которую приютили из жалости.
Конец января. Экзамен.
Она сидела в аудитории, отвечала на вопросы. Руки дрожали, но она справилась. Получила сертификат медсестры городской квалификации.
Вечером за ужином положила бумагу на стол перед Глебом. Он читал, молчал, потом поднял глаза:
— Почему молчала?
Алёна испугалась, что он сердится.
— Я… Я так горжусь, — сказал Глеб, встал и обнял её. — Почему не сказала? Я бы помог, поддержал.
— Боялась не справиться, — призналась она, уткнувшись лицом в его плечо. — Хотела доказать себе, что я не просто… Что я чего‑то стою.
Глеб взял её лицо в ладони, заставил посмотреть в глаза:
— Ты стоишь всего. Всего в этом мире. Поняла?
Поцелуй был долгим, нежным — без того страха, что преследовал раньше. Алёна закрыла глаза, прижалась ближе, и мир сузился до этого момента, до этого прикосновения.
— Они целуются! — хихикнул Артёмка из‑за двери.
Они отстранились, рассмеялись.
Конец января принёс холода и эпидемию гриппа.
Артём пришёл из садика вялый, горячий. К вечеру температура поднялась до 38,5 °C.
Алёна уложила его в постель, поставила горчичники — так, как делали в деревне, по старинке. Сидела рядом, держала за ручку, не отходила.
Глеб был на работе: в клубе проходили соревнования, он не мог уйти.
Артёмка спал, посапывая, а Алёна смотрела на его бледное лицо, на светлые кудри, прилипшие к влажному лбу, и шептала:
— Только не это… Не болей, пожалуйста…
— Я не могу ещё кого‑то потерять…
Перед глазами всплывала та ночь, четыре года назад. Кухонный стол. Кровь. Верочкины остановившиеся глаза.
Те же руки, что держали новорождённого Артёмку, теперь держали горячую ладошку мальчика. И та же беспомощность, тот же ужас.
«А вдруг не справлюсь? А вдруг потеряю?»
Слёзы текли сами собой. Алёна гладила Артёма по волосам, целовала в лоб, молилась Богу, в которого не очень верила. Но просила:
— Не забирай его… Не забирай.
Глеб вернулся в 10 вечера. Нашёл их так: Алёну — на стуле у кровати, заплаканную, с красными глазами; Артёма — спящего под одеялом.
— Что случилось? — испугался он, бледнея.
— Просто простуда, — Алёна вытерла нос рукавом. — Но я… Я боюсь.
Голос сорвался.
Глеб опустился на пол рядом с ней, обнял за плечи.
— Он сильный. Наш мальчик сильный.
— А если нет? — Алёна развернулась к нему, схватила за руку. — Если я и его потеряю, как Верочку… Если повторится…
Глеб повернул её лицо к себе, заставил смотреть в глаза.
— Послушай меня. Ты не одна больше. Понимаешь? Не одна. Что бы ни случилось — мы вместе. Всегда. Я здесь. Я рядом, и я никуда не денусь.
Алёна уткнулась лицом в его плечо и заплакала. Вся боль четырёх лет, весь страх, вся усталость выходили наружу.
Глеб держал её, гладил по волосам, молчал. Просто был рядом.
К утру температура спала. Артёмка открыл глаза, увидел их обоих: Алёну — на стуле, Глеба — на полу рядом. Оба не спали.
— Мам, пап, — прошептал он хрипло. — Вы оба здесь?
— Всегда, сынок, — ответил Глеб.
И в этот момент Алёна поняла: можно опереться на кого‑то. Необязательно быть сильной всегда. Можно делить страхи и радости, боль и счастье. Можно быть слабой — и это нормально.
Начало февраля.
Звонок от Пелагеи — взволнованной:
— Доченька, Вадима избили. Коллекторы. В больнице лежит. Просил передать — хочет с тобой попрощаться.
Алёна поехала одна.
Районная больница в пригороде. Общая палата на шесть коек.
Вадим лежал у окна — в гипсе, с синяками под глазами, похудевший.
— Увидел тебя — и глаза наполнились слезами. Пришла… Спасибо.
Алёна села на край кровати, молчала. Смотрела на этого человека, которого когда‑то любила — или думала, что любила.
— Прости меня, Алён, — голос его дрожал. — За всё. Я правда старался… Любить Артёмку, но не получалось. Не умел я.
Пауза. Вадим сглотнул, посмотрел в потолок.
— Скажи ему, что я не со зла был. Просто не умею любить чужих детей. Не научили меня.
Алёна кивнула, и слёзы потекли сами собой.
— Скажу. И знаешь что, Вадим? Ты не плохой. Просто мы не подходили друг к другу.
Вадим усмехнулся грустно, повернул голову к ней:
— Не подходили. Зато он подходит. Видно же. Береги его. И пацана береги.
Алёна встала, наклонилась, поцеловала Вадима в лоб — как прощаются с прошлым, которое больше не вернётся.
— Выздоравливай. Найдёшь свою. Обязательно найдёшь.
Выходя из палаты, она чувствовала облегчение. Прошлое отпустило — без злобы, без обид, без проклятий. Просто отпустило, освободив место для будущего. И это было правильно.
7 марта. Вечер окутывал город сумерками, окрашивая небо в оттенки розового и лилового.
Алёна стояла у окна, держа в руках письмо из поликлиники — официальное приглашение на работу. Медсестра при спортивно‑медицинском центре. Полная ставка. Достойная зарплата.
— Ну что там? — Глеб вошёл на кухню, вытирая руки полотенцем после душа.
Алёна развернулась, протянула письмо — и лицо её сияло.
— Меня взяли. Официально.
Глеб схватил её, закружил — и она засмеялась звонко, свободно, как, кажется, никогда в жизни.
— Горжусь! — Он поставил её на пол, поцеловал в лоб. — Почему молчала, что собеседование было?
— Хотела доказать себе, что способна, — призналась она, прижимаясь к нему. — Что я не просто… Что я чего‑то стою сама по себе.
Глеб стал серьёзным. Отступил на шаг, посмотрел ей в глаза так пристально, что Алёна почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Алёна, у меня есть предложение, — и опустился на одно колено прямо посреди кухни, на холодном кафеле.
Достал из кармана джинсов маленькую коробочку, раскрыл. Серебряное кольцо с небольшим камнем. Скромное, но такое красивое, что у Алёны перехватило дыхание.