Глеб помахал неуверенно. Мальчик помахал в ответ, улыбаясь.
Глеб стоял у калитки, как чужой, не решаясь войти.
— Здравствуйте.
Алёна накинула на Артёмку куртку, завязала шарф.
— Артём, это дядя Глеб. Он отвезёт нас в город. На этой машине.
Артёмка подпрыгнул:
— Ух ты!
Глеб улыбнулся сквозь напряжение. Улыбка получилась кривой, натянутой.
— Хочешь прокатиться, космонавт?
— Хочу!
В машине пахло кожей и чем‑то ещё — дорогим одеколоном, наверное. Артёмка вертел головой, разглядывая салон: кнопки, экран, мягкие сиденья с подогревом.
— А здесь музыка есть? — спросил он, тыкая пальцем в панель.
— Есть.
Глеб включил радио.
— Какую любишь?
— Про котиков!
Глеб растерянно посмотрел на Алёну в зеркало заднего вида. Она пожала плечами — сама не знала, откуда у Артёмки эта страсть к песням про котиков.
Он нашёл канал детского радио, где как раз играла какая‑то весёлая мелодия. Артёмка запел вместе — фальшивя и путая слова.
Алёна смотрела на дорогу, но краем глаза видела: Глеб косится на мальчика, ловит каждое его слово, каждое движение, будто боится моргнуть и упустить что‑то важное.
— Дядя Глеб, — вдруг спросил Артёмка, замолкая посреди песни, — а вы знали мою маму Веру?
Машину слегка повело в сторону. Глеб вцепился в руль побелевшими пальцами, выровнял.
— Да, — ответил он, и голос дрожал. — Знал. Она была очень добрая.
— А почему она умерла?
Пауза. Глеб посмотрел в зеркало — на Алёну. Их взгляды встретились. Она медленно кивнула.
— Она заболела, когда ты рождался, — сказал Глеб осторожно, подбирая слова. — Врачи не успели помочь. Но она очень тебя любила. Очень.
Артёмка задумался, глядя в окно на проплывающие мимо поля.
— Пелагея Степановна говорит, что мама Вера теперь ангел. И смотрит на меня с неба.
— Так и есть, — Глеб шмыгнул носом, вытер глаза пыльной стороной ладони. — Обязательно смотрит.
Квартира на четырнадцатом этаже встретила их панорамными окнами во всю стену.
Артёмка замер на пороге, разинув рот, потом рванул к стеклу:
— Тётя Лён, смотри! Птички ниже нас летают!
Он прижался носом к стеклу, водя пальцем по воздуху, считая этажи соседних домов.
Алёна стояла посреди гостиной — белые стены, современная мебель, огромный телевизор, которого она никогда не видела вживую. Она чувствовала себя не в своей тарелке.
— …Мелкой деревенской мышью в этом глянцевом мире.
— Алёна, — Глеб коснулся её локтя. — Пройдём.
Он кивнул в сторону спальни. Руки его дрожали — она видела, как он сжимал и разжимал пальцы, пытаясь совладать с нервозностью.
Они вошли в спальню. Глеб закрыл дверь, достал из ящика прикроватной тумбочки белый конверт. Логотип лаборатории, печать, их имена на бланке.
— Давай вместе, — сказал он хрипло.
Алёна кивнула.
Они сели на край кровати, плечом к плечу. Пальцы Глеба разорвали конверт. Шуршание бумаги было оглушительным в тишине. Он развернул лист — и они читали вместе, вдвоём, склонясь над строчками:
«Проведён анализ биологического материала. Сравнительный анализ ДНК‑профилей. Вероятность биологического отцовства составляет 99,99 %».
Тишина.
Глеб медленно опустился обратно на кровать, будто ноги перестали держать, закрыл лицо руками. Плечи его затряслись — сначала мелкой дрожью, потом всё сильнее. Он плакал, не скрываясь, сквозь пальцы, всхлипывая по‑детски.
— У меня есть сын, — выдавливал он сквозь рыдания. — Господи, у меня есть сын…
Алёна сидела рядом, сжимая бумагу так, что та мялась в пальцах. Слёзы текли по щекам — не от горя, не от радости. От чего‑то среднего, непонятного. От осознания, что жизнь больше никогда не будет прежней.
Глеб поднял голову. Глаза — красные, опухшие, лицо — мокрое.
— Алёна, — начал он, задыхаясь, — я хочу быть его отцом. Настоящим. Не на бумаге — по‑настоящему. Хочу растить его, учить. Защищать, водить в школу, на тренировки, читать на ночь сказки. Всё, что делают отцы. Но я…
Он схватил её за руку.
— Я не хочу отнимать его у тебя. Слышишь? Ты его мать. Та, что была рядом четыре года. Я это понимаю.
Пауза. Он сглотнул, выдохнул.
— Переезжайте ко мне, пожалуйста. Попробуем быть семьёй.
Алёна качала головой ещё до того, как он договорил:
— Мы чужие люди.
— Знакомы три дня.
— Тогда узнаем, — Глеб не отпускал её руки. — У нас есть время. И главное — у нас есть общая цель: дать ему лучшее. Разве не так?
Алёна молчала. Внутри всё кричало: «Беги! Это ловушка. Он отнимет Артёмку, как только ты потеряешь бдительность!»
Но снаружи — этот мужчина со слезами на лице, который дрожал от страха и надежды одновременно.
— Я подумаю, — выдавила она. — Дай мне время.
Глеб кивнул, отпустил её руку:
— Сколько угодно.
Артёмка сидел на полу в гостиной, окружённый разложенными фломастерами. Рисовал на листе, который Глеб достал откуда‑то из шкафа. Высунул кончик языка от старания — так он всегда делал, когда сосредотачивался.
Глеб присел рядом — осторожно, будто боялся спугнуть.
— Артём, можно с тобой поговорить?
Мальчик отложил фломастер, посмотрел серьёзно — по‑взрослому серьёзно.
— Можно.
Глеб глубоко вздохнул, сцепил пальцы, разжал обратно.
— Помнишь, ты спрашивал у тёти Алёны про папу?
Кивок. Артёмка смотрел, не мигая.
— Я и есть твой папа, — сказал Глеб, и голос сорвался. — Твой настоящий папа.
Молчание.
Артёмка моргнул раз, другой — обрабатывал информацию, переваривал. Потом тихо, дрожащим голосом:
— А почему ты не приходил раньше? Когда я был маленький…
Вопрос ударил сильнее, чем любой кулак.
Глеб закрыл глаза, стиснул зубы.
— Потому что я не знал о тебе, — выдавил он сквозь слёзы. — Твоя мама Вера не успела мне сказать. Она хотела, но не успела. А я узнал только сейчас — и сразу приехал. Сразу, как только узнал. Прости меня, сынок. Прости, что не был рядом, когда ты родился, когда учился ходить, говорить. Прости.
Артёмка перевёл взгляд на Алёну, стоящую у стены:
— Тётя Лён, это правда?
Алёна не могла говорить — комок в горле не давал. Кивнула молча.
Мальчик встал, подошёл к Глебу медленно. Остановился перед ним, глядя сверху вниз. Глеб сидел на полу, а Артёмка стоял. Долго смотрел — изучал лицо, черты, шрам над бровью.
— У тебя глаза, как у меня, — прошептал он. — Серые.
Глеб кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— И у твоей мамы Веры были такие же, — выдавил он. — Такие же красивые, как у тебя.
Артёмка потрогал шрам на брови Глеба пальцем — осторожно.
— А это откуда?
— От драки. Давно было. Тогда я был глупым и не умел решать проблемы словами.
— Тётя Лёна говорит, что драться нехорошо.
— Тётя Алёна права, — Глеб поймал его маленькую ладошку, сжал бережно. — Всегда слушай тётю Алёну .
Артёмка опустил взгляд на их сомкнутые руки. Потом снова поднял глаза — и в них была такая взрослая боль, что Глеб едва не задохнулся.
— А ты останешься? — спросил мальчик тихо. — Или уйдёшь, как все папы?
Глеб встал на колени, чтобы быть на одном уровне с сыном, — глаза в глаза. Взял его за плечи крепко, но нежно.
— Слушай меня, Артём! — произнёс он, и каждое слово было клятвой. — Слушай внимательно. Я никогда, слышишь, никогда не уйду. Не брошу, не исчезну. Буду рядом всегда — в дождь, в снег, когда тебе весело и когда грустно, когда ты болеешь и когда здоров. Я твой отец. А отцы не уходят. Обещаю.
Артёмка смотрел, смотрел — и вдруг шагнул вперёд, обнял Глеба за шею. Крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в плечо.
Глеб обнял в ответ, прижал к себе, спрятал лицо в светлых кудрях. Плакал беззвучно, всем телом, а мальчик гладил его по спине маленькой ладошкой.
— Папа, — прошептал Артёмка. Первый раз в жизни. — Папа.
Алёна стояла у стены, прикрыв рот рукой. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, но это были слёзы облегчения. Потому что впервые за четыре года Артёмка был не один. Впервые у него был отец — настоящий, живой, который плакал от счастья, держа сына в объятиях.
И, может быть, мир не так жесток, как казалось.
Областная кардиологическая больница пахла хлоркой и чем‑то горьким, лекарственным.
Глеб вёл их по коридорам — Артёмку за руку, Алёну рядом. Остановился у двери с табличкой «Палата № 217».
— Моя мать хочет попросить прощения, — сказал он тихо. — Если ты не готова, можешь не входить.
Алёна молчала. Потом кивнула:
— Готова.
Клавдия Петровна Соловьёва лежала на больничной койке — бледная, с капельницей в вене, постаревшая лет на десять. Седые волосы растрепались по подушке, глаза закрыты.
Но когда дверь скрипнула, она открыла их, увидела Артёмку — и замерла.
— Господи… — прошептала она.