— Договорились встретиться здесь. Нейтральная территория, официально.
Он выглядел не лучше, чем вчера — помятый, глаза красные. Видимо, тоже не спал. В руках держал небольшой пакет из аптеки.
— Добрый день, — сказал он тихо. — Я привёз тест. На ДНК, если вы согласны…
Алёна кивнула, пропустила его внутрь.
Они сели друг напротив друга: она — за столом, он — на стуле для посетителей. Молчали. Неловкость висела в воздухе, плотная, как туман.
— Расскажите о себе, — наконец произнесла Алёна. — Если хотите видеть Артёмку, я должна знать, кто вы.
Глеб кивнул, провёл рукой по лицу.
— Мне 33. Был боксёром, полутяжёлый вес. В 24 травмировал плечо — карьера закончилась. Год пил, лежал на диване, жалел себя. Потом взял кредит, открыл первый зал. Сейчас три клуба в городе. Небогатый, но на жизнь хватает.
Он замолчал, глядя в окно.
— Отец ушёл от нас, когда мне было двенадцать. К другой женщине. Видел его потом три раза в жизни — за 20 лет. Последний раз — мельком на улице. — Голос дрогнул. — Он прошёл мимо, как мимо чужого. Даже не остановился.
Алёна слушала молча. Что‑то в его голосе — боль, горечь — было настоящим.
— Мать работала в две смены, чтобы прокормить. Я хулиганил, связался с плохой компанией. В шестнадцать чуть не загремел в колонию за драку. Тренер по боксу спас — забрал в зал, выбил из меня дурь. Буквально кулаками. — Он усмехнулся без радости. — Всю жизнь боялся стать как отец. Боялся бросить кого‑то, предать. Клялся себе — никогда. А получилось, что я хуже.
Глеб посмотрел на Алёну, и в его серых глазах была такая тоска, что она невольно отвела взгляд.
— Я даже не знал, что бросил своего ребёнка. Не удосужился узнать. Не спросил, почему Вера исчезла. Просто забыл. Как будто её не было.
Тишина.
— Если ДНК подтвердит, — сказала Алёна, и голос её был ровным, жёстким, — можете видеть сына. Но я — его мать. Я растила его с рождения. Я. Запомните это.
— Я не хочу отнимать, — быстро сказал Глеб. — Клянусь, просто хочу быть рядом. Хочу, чтобы он знал, что у него есть отец, что его не бросили, что он важен. Понимаете?
Алёна молча кивнула. Понимала. Слишком хорошо понимала.
Детский сад «Солнышко» стоял на краю села — одноэтажное здание с облупившейся жёлтой краской и покосившимся забором.
В три часа дня дети вышли на прогулку гурьбой — шумной стайкой в разноцветных комбинезонах. Алёна и Глеб стояли в стороне у забора, где их не было видно.
— Вон он, — тихо сказала Алёна, кивая. — В синем комбинезоне.
Глеб замер.
Артёмка сидел на корточках в стороне от других детей — возле старой берёзы. Светлые кудри выбились из‑под шапки, серые глаза сосредоточены. Он рисовал палочкой на снегу — медленно, старательно выводя линии.
— Что он рисует? — прошептал Глеб.
Алёна молчала. Но он и сам увидел через мгновение: ангел с крыльями, распахнутыми широко, с нимбом над головой — такой же, как на рисунке, что показал вчера Артёмка.
«Мама Вера».
Другие дети играли в снежки, визжали, бегали. Мальчишка по имени Вовка — тот самый, что хвастался отцом, — подбежал к Артёмке.
— Тёмка, пошли с нами! Играть будем!
Артёмка покачал головой, не отрываясь от рисунка.
— Ну и сиди тут, как дурачок, — фыркнул Вовка и убежал.
Глеб сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Алёна видела боковым зрением — желваки ходят на скулах.
— Почему он один? — спросил Глеб. Голос его дрожал. — Почему не с другими?
— Он всегда один, — Алёна не могла сдержать слёз. — Не такой, как все. Болеет часто, слабенький. Дети чувствуют и дразнят. Подкидыш без отца. Воспитатели стыдят… Но разве это помогает?
Глеб молчал, глядя на мальчика. На своего сына, которого не знал, которого не защищал.
Артёмка вдруг поднял голову, будто почувствовал взгляд. Посмотрел в их сторону — прямо на Глеба. Серые глаза — в серые глаза. И замер.
Мгновение длилось вечность. Алёна затаила дыхание. Что‑то происходило между ними — невидимое, неосязаемое. Будто нить протянулась через пространство, через забор, через все те годы, что они не знали друг друга.
Артёмка не отводил взгляда, не улыбался, не махал рукой. Просто смотрел — серьёзно, по‑взрослому.
— Он…
— Он весь в неё. В Веру. Боже, эти кудри, эти глаза… Как будто она смотрит на меня.
По его щекам текли слёзы. Он не вытирал их, не скрывал. Просто стоял, держась за холодный забор, и плакал беззвучно.
— Мой сын, — шептал он. — Мой мальчик был один. Без отца, без меня.
— Галина Ивановна! — окликнула воспитательница. — Группа, заходим!
Дети побежали к крыльцу, толкаясь, смеясь. Артёмка встал медленно, отряхнул снег с колен и обернулся на прощанье. Снова посмотрел туда, где стояли Алёна и Глеб — долгим, серьёзным взглядом, будто запоминал. Потом развернулся и побрёл за группой — маленький, худенький, одинокий.
Глеб опустился на корточки прямо у забора, закрыл лицо руками. Плечи тряслись.
Алёна стояла рядом, и что‑то внутри неё — тот лёд, что сковал сердце со вчерашнего вечера, — начало оттаивать. Потому что этот мужчина плакал. По‑настоящему. Не для галочки, не для того, чтобы вызвать жалость.
— Пойдёмте, — тихо сказала она, касаясь его плеча. — Замёрзнете.
Глеб поднялся, вытер лицо рукавом куртки.
Они молча пошли по заснеженной улице — она впереди, он следом. Ни слова не сказали друг другу. Потому что всё уже было сказано молчанием.
У дома Алёны их встретил Вадим. Он стоял у калитки — рыжеватый, широкоплечий, в рваной куртке. Лицо красное, но не от мороза. Глаза злые, трезвые — что было хуже пьяных.
— Ну, здравствуй, Алёнка, — сказал он, и в голосе была насмешка. — Кто это с тобой? Любовник новый?
— Не твоё дело, — Алёна попыталась пройти мимо. — Отойди.
— Моё! — Вадим загородил дорогу, выпятив грудь. — Три года я с тобой был. Терпел твоего ублюдка. А ты что? Нашла богатого, да? Сразу забыла про меня?
Алёна побледнела.
Глеб шагнул вперёд. Движение было плавным, но в нём угадывалась угроза — профессиональная, выверенная.
— Повторяй про ребёнка, — сказал он тихо.
Вадим, хоть и был трезв, пьяно захмелел от собственной бравады, усмехнулся:
— Ублюдок. Подкидыш без отца растёт, как…
Он не успел договорить.
Глеб ударил — один раз. Короткий, профессиональный хук справа. Удар боксёра‑полутяжёловеса, знающего, куда бить.
Вадим рухнул в снег, держась за челюсть. Из носа текла кровь.
— Это мой сын, — сказал Глеб холодно, стоя над ним. — И если услышу ещё хоть слово про него, следующий удар будет последним. Понял?
Вадим застонал, попытался подняться — не смог.
Глеб развернулся и пошёл к машине.
Алёна стояла у калитки, дрожа — от страха или от чего‑то ещё, сама не понимала. Может, оттого, что в первый раз за эти годы, кто‑то встал на защиту Артёмки. Просто взял и ударил за него. Не пожалел, не стал разбираться. Просто защитил.
— Спасибо, — выдохнула она, догоняя Глеба.
Он обернулся. В глазах его была усталость — глубокая, всепоглощающая.
— Не за что, — сказал тихо. — Я четыре года не защищал его. Хотя бы сейчас. Хотя бы теперь.
Сел в машину и уехал, оставив Алёну стоять на заснеженной дороге.
А позади, у калитки, Вадим поднимался на четвереньки, плюя кровью в снег и бормоча проклятия, которые никто не слышал.
И впервые за четыре года Алёна подумала: «А может, Пелагея Степановна права? Может, любовь и правда множится?»
Звонок разорвал утреннюю тишину в семь утра.
Алёна вздрогнула, уронила чашку с чаем. Горячая жидкость разлилась по столу, но она не заметила. Схватила телефон дрожащими пальцами:
— Алло?
— Результаты готовы, — голос Глеба был хриплым, будто он не спал всю ночь. — Могу приехать к вам или вы ко мне?
Алёна замолчала, глядя в окно. За стеклом падал снег — крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке. Артёмка спал в соседней комнате, посапывая в подушку. Через час его нужно будет вести в садик.
— К нам, — услышала она свой голос.
Пауза на том конце провода.
— Хорошо. Я приеду через час.
Чёрный внедорожник смотрелся на фоне их покосившегося забора, как космический корабль на грядке с картошкой.
Артёмка прилип к окну, выпучив глаза:
— Тётя Лён, смотри! Это же как у супергероя!
Глеб вышел из машины — в тёмной куртке, джинсах. Выглядел осунувшимся. Увидел Артёмку в окне — и лицо его дрогнуло.