Павел — муж Аксиньи — давно всё замечал, но не спешил вмешиваться, не лез с упрёками, не требовал объяснений. Он не из тех, кто кричит или обвиняет. Он — из тех, кто смотрит, наблюдает, а лишь потом начинает говорить.
Он видел, как Аксинья возвращается — не просто поздно, а после всего: после работы, после двух часов ухода за матерью.
И тогда Павел понимал: дочь не просто помогает матери. Она тащит на себе две жизни — и свою, и чужую.
В один из таких вечеров, когда Аксинья, едва переступив порог, сняла куртку и направилась на кухню, Павел уже был там. Муж стоял у плиты и сам готовил ужин.
Предыдущая серия тут:
Все главы рассказа тут:
Нет, Павел не начал со слов: «Ну и где ты была?» Он просто налил ей чай — с лимоном, как она любит, — поставил чашку на стол, сел напротив, и спросил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что громкий голос разобьёт хрупкую оболочку, за которой она прячет свою усталость:
— Ты у брата теперь живёшь или дома?
Аксинья замерла. Не от обиды, больше от неожиданности. Потом она опустила глаза, взяла чашку, прикрыла её ладонями — будто грелась не от чая, а от этого вопроса, будто искала в нём опору.
— Я у мамы была, — сказала она.
— Там мать живёт у сына, — Павел говорил спокойно, но в каждом слове он реально прорезал — как будто острым ножом по хлебу. Он взял буханку, медленно, с нажимом, полоснул ножом — ровно, точно, будто резал правду-матку.
— Не у тебя мать твоя живет, а у брата. И он — сын. У него жена дома постоянно. И ты материн дом с этим условием отдавала, что он будет за матерью присматривать! Он сам об этом просил!
— А ты… — Павел посмотрел на неё, — зачем бегать каждый день? Ты только из декрета вышла. На работе устаёшь. Ребёнку твоё материнское внимание нужно. А ты — как будто исчезаешь. Куда? К чужим людям.
— Я не к чужим, — тихо сказала она. — Я — к матери.
— А она — не твоя зона ответственности, — сказал Павел. — Марья Петровна теперь их забота. Я не говорю, приходи, навещай, но не делай за других то, о чем договаривались, что будут делать они.
Она молчала, смотрела в недопитую чашку с чаем. Там она видела отражение своего лица, уставшее, бледное, с тенями под глазами.
— Неужели ты не понимаешь, Паша?! Я — дочь, — сказала она наконец. Упрямо. Как ребёнок, который знает одно правило и не допускает иного.
— Феде некогда. Он работает. А Наталья… сам слышал. Не хочет. Не считает себя обязанной. Пускай это будет на её совести. А мать — одна, как же я откажусь от своей матери?
Павел молчал, смотрел в окно.
— Хорошо, — сказал он. — Ты — дочь. Принято. Но ответь мне: а чего он, твой брат, тянет с деньгами?
— С какими деньгами? — Аксинья подняла глаза на мужа. — Не поняла.
— Со своей долей за дом, — Павел положил нож на стол, чётко, будто отсчитал время.
— Месяц прошёл. Он продал свою двушку. Въехал в дом. Живёт. Ремонтирует. Делает мансарду. А денег — нет.
— Мы же договаривались: он переезжает — и отдаёт нашу долю деньгами. После продажи своей квартиры. Это был уговор. Не одолжение. Не милость. Уговор!
Аксинья смутилась.
— Отдаст, — сказала она, но уже не так уверенно. — Куда он денется? Я поговорю с ним. Просто… сейчас трудно им: дочка в вуз поступила —на платное. Сын в выпускном классе — там подготовка к Егэ, репетиторы.
— Плюс еще с новой машиной у него проблемы..., — проговорила Аксинья. —
Я знаю Федю: если сказал — отдаст. Он не тот, кто обещает и не выполняет.
Павел слушал жену, не перебивал. Наконец, когда та всё высказала, тот уточнил.
— А что за машина у него новая? Он же, ты сама говоришь, концы с концами сводит? Откуда деньги? — уточнил Павел.
— Так я не знаю... Он свою старую дилеру отдал, сказал, что очень выгодно дилер у него эту машину принял, а там скидки были большие, считай немного доплатить пришлось: всего около миллиона... и взял нового "китайца", — путалась в словах Аксинья, припоминая слова брата.
— Китайца? Нового? Да ты знаешь сколько они сейчас стоят? А у него десятилетний Логан... Он врет, брат твой, я почему-то уверен, что он деньги от продажи своей двушки в новую машину вложил! Вот что я об этом думаю, — проговорил Павел.
— Выясни, Аксинья, поговори в ближайший выходной со своим братцем, или я сам с ним побеседую..., - угрожающе проговорил насторожившийся муж.
***
На следующий день, как назло, Федор оказался дома — не на работе, не в гараже, не в городе, а именно там, где Аксинья меньше всего хотела его видеть: на крыльце того самого дома, который когда-то стал мечтой для всей семьи, а теперь превратился в тяжёлый, молчащий камень на её душе.
С лестницы невыносимо тянуло свежим мебельным лаком — видимо, Федор решил обработать деревянные двери. Запах был тяжелым. Аксинья сама чувствовала, как уже через пять минут пребывания в доме, у неё начинает кружиться голова, а как же тогда там на втором этаже престарелая мать?
На кухне щёлкал телевизор — не громко, но назойливо, как фон к жизни, которая кипит, не нуждаясь в чужих глазах.
Наталья мелькнула в дверях — в халате, с мокрыми руками, будто только что мыла посуду, — бросила короткий взгляд, загремела тарелками, словно невзначай, будто бы просто убирается, но на самом деле — следит за разговором брата и сестры.
Федор вышел с крыльца, прищурился на солнце, как делал с детства — когда что-то хотел скрыть за улыбкой.
— Сеструха — воскликнул он, распахивая руки, будто встречает не сестру, а праздник. — Ну чё такая серьёзная? Словно на похороны идёшь, а не к маме.
Аксинья не улыбнулась. Стояла, держась за перила — не от усталости, а от ощущения, что если отпустит руки, то может рухнуть.
— Федя, — сказала она, голосом, в котором не было злобы, но уже не было и прежней мягкости, — когда ты мне переведёшь деньги? Ты же помнишь: ты свою квартиру продал — должен был отдать долю за дом. Уже месяц прошёл.
Фёдор на миг замер. Доброжелательная улыбка, как сдувшийся шарик, медленно сошла с его лица. Но он быстро оправился — слишком быстро, как человек, который уже придумал оправдание задолго до вопроса.
— Ах, это… — он махнул рукой, будто отгонял муху. — Подожди, сеструха, ну что ты сразу… Когда квартиру продавали, покупатель предложил сразу на банковский счёт всё перечислить. Так спокойнее, говорят, не надо пачки считать, не нарвёшься на фальшивки.
— Мы с Наташей подумали — логично. А банк… сам предложил положить под хороший процент. На полгода. Ну а чего добру без дела лежать? Процентик капает — нам же легче. Полгода — и я всё отдам, до копейки!
Аксинья стояла, чувствуя, как слова липнут к горлу, будто пытается проглотить что-то сухое и колючее.
— Ты должен был отдать сразу, — сказала она. — Не класть на проценты. Мы же договаривались.
— Слушай, — он шагнул ближе, оперся о перила ладонью, другой рукой — жест, которым когда-то просил прощения за разбитую вазу, — пойми. Ты в обиде не будь. У меня дочь в этом году в вуз поступает — ты же знаешь, сколько это стоит? Платное. А у сына — выпускной в девятом, репетиторы, костюм, фотосессия, подарки…
— К тому же я машину сменил, рассрочку взял... А она с браком оказалась, сейчас с дилером сужусь, деньги на юриста нужны немалые!
— Подожди, ты же ездишь на новой? Вон она у тебя под окном стоит, вся лоснится... Как это с браком? — не понимала Аксинья.
— Ну и что, что ездит? Там внутренний брак, тебе не понять, не приставай с глупыми вопросами! Пойми ты, мы ж не ради жадности крутим проценты. Нам просто… вздохнуть надо. Полгодика — и я всё отдам. Честное слово!
Павел смотрел прямо, доверчиво, как умеют смотреть только родные — те, за кого ты отвечаешь всю жизнь, тех, кого прощаешь, даже когда не хочешь. В его глазах — и детская обида, и мужская усталость, и что-то такое, от чего Аксинья всегда таяла: он же мой брат, он же нуждается, он же просит.
— Федя, — тихо повторила она, — мне неловко. Ты — сын. Мать у тебя здесь живёт. А я одна за ней хожу, как могу. Павел спрашивает меня: "Как так? Ты дочь, ухаживаешь, а дом Феде, а он даже свою долю утаивает" . Он прав: долю надо было отдать. Мы не бедствуем, но так нельзя. Слово ведь дали.
— Сестричка моя, — Федор сказал мягко, почти ласково, как в детстве, когда просил конфету, — ну ты же не в обиде? У тебя муж — золотой, трёхкомнатная квартира, всё при деле. Проживёте, не впроголодь. Мне сейчас правда туго. Ты же видишь. Подожди чуть. До осени. А там — всё сделаю.
И в этом «всё сделаю» было столько уверенности, что на секунду Аксинья почти поверила.
В груди у неё что-то сопротивлялось — твёрдое, как камешек, накопленное за месяцы тишины, усталости, неравенства. Но поверх этого камня накрылось что-то мягкое: привычка уступать младшему брату, жалость к его заботам, страх разрушить то хрупкое, что осталось между ними.
— Хорошо, — сказала она. — Подожду.
И, не дожидаясь ответа, не глядя по сторонам, поднялась по знакомой скрипучей лестнице — ступенька за ступенькой.
Мать, увидев её, не вскочила, не закричала от радости — просто улыбнулась. Не губами, а глазами. Как умеют старики: в уголках — тёплая морщинка, будто солнце пробилось сквозь тучи.
— Пришла, — сказала она. — Я думала, не будешь сегодня.
— Как же не буду, — ответила Аксинья, снимая куртку, ставя на стол кастрюльку с супом, поправляя плед на коленях матери. — Ты же меня ждёшь.
Аксинья открыла окно, чтобы дышать стало свободнее: на втором этаже запах лака был еще сильнее, поправила подушку на материном диванчике, присела рядом.
Внизу — звякнула ложка о стакан. Два голоса — Федора и Натальи — заговорили тихо, почти шепотом, будто обсуждали недавний разговор Аксиньи с братом.
Продолжение тут:
