Под осень воздух стал прозрачным — не просто холодным, не просто свежим, а таким чистым, будто его вымыли.
Яблоня у крыльца осыпалась донельзя. Плоды, некогда румяные, теперь лежали на земле, вдавленные в грязь, подгнившие, с мятой кожурой, липли к подошвам, будто цеплялись, не пускали. Федор, когда-то обещал собрать урожай, сварить варенье, но обещание так и осталось висеть в воздухе, как и многое другое.
Марья Петровна стала просить дочь чаще:
— Не уходи пока… посиди ещё… до самого сумрака.
И Аксинья сидела. Не потому что было легко. Не потому что у неё было время.
А потому что в этих тихих часах, когда солнце уже не греет, а только светит, когда тени удлиняются, как руки, тянущиеся за кем-то, — в эти часы мать становилась особенно одинокой.
Аксинья научилась тихо переставлять табурет, чтобы не скрипел.
Научилась наливать чай так, чтобы струйка не шумела, как будто и сама стала частью этого дома — его тишины, его ритма.
Говорила вполголоса, будто боялась побеспокоить жильцов на первом этаже - семью Федора.
А внизу — шуршала Наталья, будто всем видом обозначала своё присутствие. Она даже не убиралась, не ходила по делу, а будто специально: вытирала стол то второй, то третий раз, ходила туда-сюда, как будто искала что-то, чего не было.
И при этом прислушивалась к тому, что происходит наверху, вслушиваясь в каждое слово.
И вот однажды Аксинья пришла раньше обычного.
Не в привычный час, когда уже стемнеет, а ещё при дневном свете, когда солнце ещё не скрылось за крышей.
И застала мать посередине крутой лестницы.
Та сидела боком, сгорбившись, держась двумя руками за перила, как утопающий за борт. Глаза Марьи Петровны были полны страха, даже не от страха упасть, а от страха побеспокоить свою вечно недовольную невестку.
На лбу Петровны выступил холодный пот от напряжения, платок её сполз на затылок. Видно, хотела выйти на крылечко, протереть перила, помыть ступеньки, что-то сделать — и силы оставили. А просить Наталью — не захотела.
Не стала. Не стала потому, что гордость стариков — не в силе, а в том, чтобы не быть обузой.
— Мам… — сказала Аксинья, и внутри у неё всё похолодело. — Ты чего? Почему сама пошла?
— Хотела на крылечко выйти, — Марья Петровна улыбнулась виновато, как ребёнок, пойманный на шалости. — Что я, зверь какой в клетке? Думаю, спущусь, на крылечке посижу, пока погода погожая. Мало ли, может последняя моя осень? А тут… ноги-то не мои. Ступеньки эти — неудобные для меня. Словно пропасть.
Аксинья опустилась на колени рядом, положила руку под локоть матери, другой придержала её за плечи. Двигались они медленно, чтобы не оступиться, и не слететь по жутко неудобной лестнице.
Шажок за шажочком — Аксинья поднимала престарелую женщину обратно, по тем самым ступеням, которые теперь казались не просто лестницей, а коварным и бесчеловечным испытанием.
Уже в комнате Аксинья усадила, накрыла пледом, закрыла окно, потому что ветер уже нёс ночную осеннюю сырость в дом.
А сама, не снимая платка, не снимая куртку, спустилась вниз. На кухне Наталья стояла спиной к двери, у плиты, будто что-то грела или просто делала вид, что была занята..
— Слушай, ты, мерзость ходячая — сказала Аксинья, не здороваясь, голосом, в котором не было крика, но была лёд. — Неужели не видела, что мама моя чуть не свалилась?
— Да ты что?! Не видала! Откуда мне... Видишь, я всё время на кухне провела, а она меня не звала. Да и что я с ней сделаю... Она вон какая тяжелая, я бы с ней всё равно не сладила! — начала привычно оправдываться Наталья.
— Врешь ты! Ты специально на кухне затихарилась, ждала, пока свекровь навернется с лестницы, только кому бы от этого легче было? А?! — уже кричала Аксинья.
— И я знаю, что это ты надоумила Федю мать на второй этаж отселить... Специально решила поиздеваться, да? Старого человека и на второй этаж, чтобы точно сама не спустилась, да?!
— Сегодня же я перевожу её в вашу спальню на первом этаже. там выход на веранду! Она сама будет днем выходить и сидеть на свежем воздухе! - ультимативно проговорила Аксинья.
Наталья медленно обернулась, прищурилась, как будто из-за дыма или от того, что правда режет глаза.
— Куда — вниз? — усмехнулась она. — Это наш дом, а не заводская проходная. Тем более на первом этаже мы ей мешать будем — тут люди ходят, между прочим, дети шумят. И вообще… Эта наша с Федей спальня! А ей и наверху хорошо. Тихо. Это она со скуки кочевряжится!
— Ей страшно, — ответила Аксинья. — Она с лестницы упадёт, как ты не понимаешь?! Она не может спуститься одна. Ты видела, в каком она состоянии? А ты — стоишь и вытираешь стол, будто ничего не происходит!
Наталья подняла плечи, будто хотела отразить удар. Но не ответила.
Просто сказала:
— Федор дома будет — поговорите. Я решения такие одна не принимаю.
Федор пришёл поздно.
С тяжёлым взглядом, с запахом масла и бензина, с усталостью в плечах.
Снял куртку, повесил, ополоснул руки, тяжело вздохнул — как человек, который думал, что день закончился, а теперь понимает: нет, ещё не закончился.
Аксинья ждала. Не кричала. Не топала. Просто сказала:
— Маму вниз надо. Она на ступенях сидела, одна, чуть не упала, а твоя жена к ней даже не подошла. Я не всегда успею за ней приглядеть. Я на работе, у меня ребёнок, семья. Давай её на первый этаж переводить — сказала Аксинья решительно — Это вопрос безопасности. Она упадёт — и что тогда?
Федор потер шею, сморщился, будто какой старый рубец заболел, помолчал.
— Да я не против, — сказал наконец. — А куда? Там дети уроки делают, Наташа хозяйничает… Поговорю с ней. Давай не с наскока. И так всего полно…
— Не с наскока?! — повторила Аксинья, и в голосе её впервые прозвучало нечто, что давно сдерживалось: гнев.
— Ты что, в своём уме? Ждать, когда мать кубарем по вашим ступенькам прокатится? Когда сломает шею — и тогда будете решать, куда её положить? Это не «не с наскока». Это — элементарная человечность!
Она стояла перед ним — не сестрой, не гостьей, а как человек, который видит, как медленно, но неотвратимо разрушается не только дом, но и то, что в нём должно быть свято: уважение к старости, к матери, к жизни.
А Федор молчал. Смотрел в пол. И в этом молчании Аксинья впервые заметила равнодушие - удобное для него, для его жены, для всех домочадцев этого дома, которые не замечали престарелую женщину, словно отстраняясь от неизбежной старости.
***
На следующий день наступила суббота. Ранним утром в дом к Федору постучались. На пороге стоял Павел с Аксиньей, а двое грузчиков ждали момента, чтобы выгрузить из Газели привезенную кровать с матрасом.
Дверь открыла сонная Наталья с неизменно недовольным лицом.
— Это что еще за люди? И зачем все эти коробки? — напряглась Наталья.
— Это новая кровать для матери, которая будет стоять там, где сейчас базируется Ваша спальня! — непоколебимым голосом заявил Павел, а Аксинья одобрительно кивнула.
— Что?! Вы в своём уме? Это наш с Федором дом, это наша спальня! Убирайтесь отсюда со своей кроватью, она тут не нужна! — закричала Наталья.
—Федя! Фёдор! Слышишь? Они хотят выселить нас из нашей спальни! Они сказали, что твоя старая мать теперь будет жить в нашей спальне! — кричала разъяренная Наталья.
Федя выбежал в одних трениках, протирая сонные глаза.
—Это самое, Ксюша? Паша? Вы чего творите? — примирительно начал Федор.
— Это ты чего творишь? Запер свою престарелую мать на мансарде и не выпускаешь? Ваша спальня - единственная комната, из которой напрямую можно выйти на веранду и подышать свежим воздухом! - заявил спокойно Паша.
— Слушай ты... Ты кто такой?! Тебе вообще права голоса не давали! Это наше дело, мы сами тут разберемся, понял? — прорычал Федор.
— Ваше это было бы дело, если бы ты этот дом выкупил, а ты тут - никто, и звать тебя - никак, понял? — заявил Павел.
— Не пущу, слышишь? Вертайся со своим матрасом обратно, а в спальню свою не пущу! - закрыл проход обоими руками Федор.
— Ну раз так, то Петровну мы забираем, не место ей жить в этой ссылке! — на повышенный тон перешел и Павел.
Федя как-то даже сник, он думал, что свояк будет прорываться в дом, отстаивать права на жилплощадь, а тот... решил забрать из дома его престарелую мать.
— Ну и забирайте на здоровье! — вместо ошалевшего Феди прокричала Наталья, уж больно она тут нужна. Ишь, богатство огромное. У Вас трешка, давно бы так!
— Так, мужики, кровать грузите под навес на веранду, в дом нас сегодня не пустят! - скомандовал грузчикам Павел, а сам вошел в дом, чтобы помочь престарелой теще собрать вещи.
— Это еще зачем? Зачем кровать на веранду? Даришь нам что-ли? Мы осенью с Наталкой на веранде спать не собирались! — лишь бессовестно хихикал Федя.
— Много будешь знать, скоро состаришься! — кинул свояку Павел.
Через полчаса вещи Петровны были собраны и загружены в ту же грузовую газель, которая привозила кровать с матрасом.
Аксинья с Павлом под руки спустили Марью Петровну с мансарды и вывели её на улицу, чтобы усадить к себе в машину.
— Ух ты, Аксинья, подожди! На улице сто лет не была, аж голова кружится от свежего воздуха... Вот зря я тебя послушала, уехав из своего дома. Пусть он дряхленький у меня был, зато свой. Сама себе хозяйка, а тут..., — женщина расплакалась, глядя на стоявшего на крыльце сына и его недобро косившуюся жену.
— Увезите меня обратно в мой дом, дети, там хоть помру спокойно! — прослезилась Петровна.
— Не, мать, в твой дом поедут другие, а ты будешь жить с комфортом и спать как младенец на новенькой кровати, которая пока стоит на веранде! Дай время, Петровна, дай время. А пока погостишь у нас. У нас никто тебя не обидит, не беспокойся! — заявил свекрови Павел.
Концовка рассказа тут:
