Ольга брезгливо поправила подол светлого пальто, когда каблук глубоко ушел в рыхлую, перемешанную с навозом землю. Деревня встретила их не звоном пасторальных колокольчиков, а густым, липким запахом мокрого сена и чьим-то надрывным кашлем за соседним забором. Вадим, припарковав их чистенький кроссовер у покосившейся калитки, замер, вдыхая этот воздух так жадно, будто в Москве ему три года не давали дышать.
– Ты посмотри, Оль, – он обернулся, и его лицо осветилось какой-то глупой, детской надеждой. – Даже воздух другой. Настоящий. Дед всегда говорил, что здесь земля силы дает.
Ольга промолчала, сжимая в кармане телефон. Она уже видела этот «настоящий воздух» в цифрах. Две недели назад, случайно подсмотрев кадастровую карту в офисе знакомого застройщика, она поняла: эта развалюха с дырявой крышей стоит как три их квартиры в Чертаново. А через два года, когда сюда дотянут развязку, цена взлетит до небес. Но Вадиму об этом знать было не обязательно. Вадим должен был верить в «корни» и «тишину».
– Силы, Вадик, дают деньги и комфорт, – пробормотала она себе под нос, но вслух произнесла мягко: – Да, милый. Очень... аутентично.
Из-за угла дома, тяжело ступая резиновыми сапогами, вышел человек. Ольга невольно вздрогнула. Если бы не окладистая, неухоженная борода и засаленный ватник, она бы решила, что перед ней стоит ее муж. Те же глаза, тот же разворот плеч. Степан. Брат-близнец, который остался здесь «досматривать» деда, пока Вадим покорял столицу.
– Приехали все-таки, – Степан не улыбнулся. Он вытер ладони о штанины и кивнул брату. – Здорово, Вадим.
– Степа! – Вадим шагнул навстречу, попытался обнять брата, но наткнулся на жесткий, оценивающий взгляд.
– Проходите в дом, че на пороге стоять, – Степан покосился на Ольгу, задержав взор на ее безупречном маникюре. – Только обувь там оставьте, я полы только вымыл.
Внутри пахло старым деревом, кислым молоком и чем-то безнадежно залежалым. Ольга села на край табурета, стараясь не касаться спиной стены. Каждый квадратный метр этого помещения она уже мысленно превращала в пачки купюр.
– В общем, Степа, мы решили, – Вадим неловко заерзал на лавке, глядя на брата. – Хватит мне в офисе киснуть. Переезжаем мы. Будем дом восстанавливать, огород засадим. Ты же не против? Места много, дед на двоих завещал.
Степан медленно поставил на стол закопченный чайник. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел.
– На двоих, – глухо повторил деверь. – Только я здесь десять лет навозом дышал, пока ты по заграницам мотался. Я деду судно выносил, когда он заговариваться начал. Я крышу латал в ноябре, когда текла. А теперь «мы решили»?
– Степан, ну зачем ты так? – Ольга подалась вперед, придав голосу самую искреннюю, медовую ноту. – Мы же семья. Вадим хочет помочь. Мы и денег привезли на ремонт, и технику купим. Тебе же легче будет. Глядишь, и коров своих продашь, отдохнешь наконец.
– Коров продать? – Степан вскинул голову, и в его глазах блеснул опасный огонек. – Это кормилицы мои. А вы, городские, через неделю отсюда сбежите, когда поймете, что здесь вода в колодце, а не в кране.
– Мы не сбежим, – отрезала Ольга. – Мы здесь полноправные хозяева. И если нужно будет, найдем способ навести порядок.
Вадим испуганно посмотрел на жену, потом на брата. Напряжение в комнате стало почти осязаемым, как тяжелая грозовая туча.
– Порядок, значит? – Степан усмехнулся, обнажив неровные зубы. – Ну-ну. Посмотрим. Только запомни, Ольга... невестка ты мне, конечно, но в этом доме стены правду помнят. И чужих они не любят.
Вечером, когда Вадим уснул на старой дедовской кровати, Ольга вышла на крыльцо. Она курила, стряхивая пепел прямо на обледенелые доски. Тишина деревни давила на уши. Ей нужно было избавиться от Степана. Он был лишним в этой схеме. Лишним ртом и лишним собственником.
Она достала телефон и набрала номер.
– Алло, Геннадий? Да, я на месте. Тут проблема. Брат мужа уходить не собирается. Упертый, как баран... Нет, силой нельзя. Нужно что-то другое. Есть у него слабое место?
В этот момент за ее спиной скрипнула дверь. Ольга резко обернулась, едва не выронив телефон. В проеме стоял Степан. В темноте его силуэт казался огромным и угрожающим.
– С кем это ты в полночь шепчешься, хозяйка? – тихо спросил он.
Ольга почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, но голос ее остался твердым.
– С юристом, Степан. Оформляем документы на реконструкцию. А что, нельзя?
– Можно, – Степан сделал шаг на крыльцо, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло махоркой и лесом. – Только имей в виду: колодец у нас во дворе глубокий. Старый. Дед говорил, в нем дна нет. Кто в него правду уронит – тот сам за ней и пойдет.
Он развернулся и ушел в темноту двора, оставив Ольгу стоять с бешено колотящимся сердцем. Она еще не знала, что Степан прав: колодец действительно хранил тайну, о которой Вадим предпочел бы никогда не вспоминать.
***
Утро в деревне началось не с кофе, а с пронзительного визга пилы под самым окном. Ольга подскочила на кровати, чувствуя, как виски стягивает железным обручем. Вадима рядом не было – подушка уже остыла.
Она накинула дорогой кашемировый кардиган, который здесь, среди потрескавшихся бревенчатых стен, выглядел нелепо, и вышла во двор. Вадим вместе со Степаном таскали тяжелые, почерневшие от времени доски. Муж был весь в опилках, лицо раскраснелось, но глаза сияли той самой восторженной дуростью, которая бесила Ольгу больше всего.
– Оля, проснулась! – крикнул Вадим, вытирая пот со лба грязным предплечьем. – Мы тут со Степой решили веранду подлатать. Смотри, дерево-то крепкое, еще сто лет простоит!
Степан, не разгибая спины, глухо хмыкнул. Он работал споро, уверенно, и Ольга видела, как Вадим послушно выполняет его команды. «Ведомый. Всю жизнь за кем-то идет: сначала за братом, потом за мной. Мягкая глина», – подумала она с налетом брезгливости.
– Вадик, зайди в дом, мне нужно с тобой поговорить, – сухо бросила она и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.
Муж вошел через минуту, принося с собой запах стружки и мужского пота. Ольга стояла у окна, рассматривая свои тонкие пальцы.
– Нам нужно обсудить план, – начала она, не оборачиваясь. – Я звонила знакомому архитектору. Чтобы сделать здесь что-то приличное, нужно сносить все эти пристройки. И сарай Степана с его живностью тоже. Это антисанитария, Вадим. Мы не сможем тут жить, если под окном постоянно блеют и воняют навозом.
– Оль, ну подожди... – Вадим растерянно почесал затылок. – Сарай – это Степино все. Он там с утра до ночи. Куда он денется? И потом, дом-то пополам. Я не могу просто так взять и снести его хозяйство.
Ольга резко повернулась. В ее глазах, обычно серых, сейчас отчетливо проступила болотная зелень.
– Пополам? Вадим, ты действительно думаешь, что он даст нам здесь жить? Он уже считает тебя предателем, потому что ты уехал в город. Он выживет нас отсюда через месяц. Либо мы берем все в свои руки, либо возвращаемся в Москву ни с чем.
– Но Степа – мой брат...
– Твой брат – комок обид и комплексов! – Ольга сделала шаг к мужу, ее голос понизился до доверительного шепота. – Послушай, я узнала. Есть юридический момент. Степан официально нигде не работает, у него нет стабильного дохода. А мы вкладываем сюда огромные деньги. Мы можем оформить реконструкцию как значительное улучшение имущества. В суде это весомый аргумент, чтобы выкупить его долю за бесценок или вообще признать его часть незначительной, если мы увеличим площадь дома в три раза.
Вадим побледнел.
– Ты хочешь судиться с моим родным братом? Из-за дома деда?
– Я хочу сохранить нашу семью и будущее, которое ты так хотел! – отрезала она. – Или ты хочешь, чтобы наши дети, когда они у нас появятся, бегали среди коровьего навоза и слушали матюки твоего брата?
Весь день Ольга планомерно «обрабатывала» Вадима, капля за каплей впрыскивая яд сомнения. Она указывала на каждую мелочь: на грубое слово Степана, на его тяжелый взгляд, на то, как он «случайно» задел Вадима плечом в узком коридоре.
К вечеру Степан привел скотину с пастбища. Ольга видела из окна, как он бережно треплет по загривку старую корову. В этом была какая-то тихая, глубинная правда, которая пугала ее, потому что не вписывалась в ее бизнес-план.
За ужином тишина была такой плотной, что слышно было, как за печкой скребется мышь. Степан хлебал суп, шумно втягивая жидкость. Вадим ковырял в тарелке, не поднимая глаз.
– Степан, – Ольга первой нарушила молчание. – Мы завтра вызовем геодезистов. Нужно четко разметить границы участка под новый забор. Твой загон для овец придется передвинуть к оврагу.
Степан медленно положил ложку. Его лицо, изборожденное ранними морщинами, застыло.
– К оврагу? Там земля сырая, скотина ноги переломает. Загон стоит здесь пятьдесят лет. Дед его ставил, отец укреплял.
– Деда и отца больше нет, – Ольга пригубила чай из треснувшей кружки. – Теперь здесь мы. И мы планируем ландшафтный дизайн. Пятно застройки задевает твой сарай.
– Ландшафтный что? – Степан перевел взгляд на брата. – Вадим, ты слышишь, что она несет? Она мой труд в овраг слить хочет. Ты хоть слово скажи! Мы же близнецы, одна кровь! Ты помнишь, как мы в этом сарае от грозы прятались? Как дед нам там штаб сделал?
Вадим дернулся, его губы задрожали, но Ольга незаметно сжала его колено под столом. Больно, до синяка.
– Степа... – голос Вадима был сиплым. – Оля права, порядок нужен. Давай не будем ругаться. Мы тебе поможем новый построить, современный...
– Современный? – Степан встал, опрокинув табурет. – Ты брата на чертежи променял, Вадька? Ты ей в рот заглядываешь, а она тебя за нитки держит!
Он шагнул к Ольге, нависая над ней. От него исходила такая мощная волна ярости, что она на секунду затаила дыхание.
– Ты думаешь, городская, что все купить можно? – прошипел он. – Что бумажками своими меня отсюда выживешь? Этот дом на костях стоит, на честном слове. А ты слово это топчешь.
Степан резко развернулся и выскочил из дома, хлопнув дверью так, что со стены упала старая фотография деда. Стекло лопнуло, разрезав изображение пополам.
Ольга глубоко вздохнула и спокойно потянулась за салфеткой.
– Видишь, Вадим? Он неуправляем. Это опасно. Завтра же едем в город, я уже договорилась с адвокатом о подаче иска на раздел в натуре с учетом наших инвестиций.
Ночью Ольгу разбудил странный звук. Не пила, не крик. Это был глухой, ритмичный стук топоров. Она подошла к окну и похолодела.
В свете луны Степан, обнаженный по пояс, несмотря на ночной холод, методично разрушал собственный загон. Он не переносил его – он его уничтожал. Бревна летели в сторону, овцы испуганно жались к забору.
Но страшнее всего было другое. Вадим стоял рядом. И в руках у него тоже был топор. Он рубил вместе с братом, и на его лице в лунном свете Ольга увидела не гнев, а странную, жуткую улыбку, от которой ей впервые за все время стало по-настоящему страшно.
Утром Вадим в дом не зашел. Он уехал со Степаном на старом тракторе в лес.
Ольга бросилась к телефону, чтобы набрать Гене, но на экране высветилось сообщение от неизвестного номера: «Проверь почтовый ящик у калитки. Там то, что твой муж скрывал от тебя все 10 лет».
Дрожащими руками она выбежала на улицу. В ржавом ящике лежал старый, пожелтевший конверт. Внутри была копия протокола допроса десятилетней давности. Имя обвиняемого в непреднамеренном убийстве – Вадим. Имя того, кто взял вину на себя и отсидел срок – Степан.
Ольга стояла посреди двора, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь ее план, все ее юридические хитрости разбились об этот один пожелтевший листок. Она поняла, почему Вадим так послушен брату. И почему Степан никогда не уйдет.
В этот момент за спиной раздался рокот трактора. Братья возвращались.
Ольга стояла у калитки, чувствуя, как бумага жжет пальцы. Протокол десятилетней давности был не просто документом – это была удавка, которой братья были связаны крепче, чем близнецовой пуповиной. Вадим не просто уехал в город, он сбежал от совести, оставив Степана гнить в камере за свою ошибку. А теперь он вернулся «к корням», потому что корни – это единственное, что не давало ему окончательно захлебнуться в собственном малодушии.
Трактор заглох у сарая. Братья спрыгнули на землю одновременно, синхронно, словно тени друг друга. Вадим выглядел измотанным, но в его позе больше не было той виноватой сутулости, которой Ольга помыкала в Москве.
– Ты знала, – это был не вопрос. Степан подошел к ней первым, вытирая мазутные руки ветошью. – Ты ведь поэтому так спешила все здесь перепахать? Боялась, что скелеты из шкафа наружу полезут раньше, чем ты успеешь участок продать?
Ольга сглотнула, пытаясь вернуть себе привычную маску ледяного спокойствия.
– Вадим, – она проигнорировала деверя, глядя прямо в глаза мужу. – Нам нужно уезжать. Сейчас же. Этот фарс зашел слишком далеко. Я аннулирую все доверенности, мы продадим твою долю Степану по кадастру, и забудем это место как страшный сон. Ты понимаешь, что если всплывет эта бумага, твоя карьера, твоя жизнь... все пойдет прахом?
Вадим медленно подошел к ней. Он пах лесом, соляркой и чем-то еще – тем самым «настоящим», о чем твердил с первого дня.
– Моя жизнь и так пошла прахом, Оль, – тихо сказал он. – Примерно тогда, когда я позволил матери и брату убедить меня, что «мне нужнее», что у меня «перспективы». А Степа... Степа просто всегда был сильнее.
– Сильнее? – Ольга сорвалась на крик, отступая к машине. – Он живет в грязи! Он гробит себя за копейки! А ты можешь иметь миллионы! Завтра здесь будут оценщики, Вадим. Я не позволю тебе прос.ать наше будущее из-за этого... этого пастуха!
Степан молча подошел к колодцу, стоявшему в центре двора. Он снял тяжелую крышку. Глухой звук удара дерева о камень отозвался в животе Ольги тошнотой.
– Миллионы, говоришь? – Степан посмотрел на невестку. – Ты ведь за ними приехала? Не за тишиной. Не за семейным гнездом. Ты как та саранча: прилетаешь, съедаешь все живое и летишь дальше, где жирнее.
Он достал из кармана ватника пачку бумаг – те самые документы на реконструкцию, которые Ольга вчера оставила на столе.
– Вадим все мне рассказал, Оля. И про кадастр, и про застройку, и про твои планы выселить меня через суд как «неблагонадежного». Ты только одного не учла.
Степан разжал пальцы. Листы белой офисной бумаги, исписанные мелким шрифтом юридических хитростей, медленно, словно нехотя, посыпались в черную пасть колодца. Ольга бросилась было вперед, но Степан преградил ей путь рукой, твердой как коряга.
– Там дна нет, – напомнил он. – Как и у твоей жадности.
– Ты... ты с ума сошел! – Ольга обернулась к мужу, ища поддержки. – Вадим, сделай что-нибудь! Он уничтожает наши документы! Это статья! Это...
Вадим посмотрел на нее так, словно видел впервые. В его зеленовато-серых глазах, так похожих на ее собственные, не было ни злости, ни любви. Только бесконечная, выжженная пустота.
– Я остаюсь, Оля, – просто сказал он. – Буду помогать брату. Крышу латать, загон восстанавливать. А ты... ты поезжай. В Чертаново. В офис. К своим «перспективам». Ключи от квартиры я оставлю себе. Тебе там все равно одной будет просторнее.
– Ты бросаешь меня ради этой развалюхи?! – голос Ольги сорвался на визг. – Да ты без меня ни дня не проживешь! Ты же ничтожество, Вадим! Ты убийца, который спрятался за спину брата!
– Знаю, – кивнул Вадим. – Поэтому и остаюсь. Чтобы хоть раз в жизни не прятаться.
Ольга рванула дверцу машины. Мотор взревел, обдавая братьев облаком едкого дыма. Она не оглядывалась, когда кроссовер, подпрыгивая на ухабах, уносился прочь от деревни. В зеркале заднего вида она видела две одинаковые фигуры, стоящие у старого колодца. Они не махали вслед. Они просто стояли, сливаясь с серым небом и потемневшими от времени бревнами родового дома.
Ольга гнала машину по трассе, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. В сумочке на пассажирском сиденье лежал тот самый протокол – ее единственный козырь, который внезапно превратился в мусор. Она выиграла бы любой суд, она знала все лазейки, она могла бы раздавить Степана юридически. Но она проиграла там, где законы не действуют.
Впервые в жизни ее безупречный расчет дал сбой. Она строила дом на песке чужих секретов, не понимая, что в этой глуши люди ценят не квадратные метры, а возможность смотреть в зеркало без содрогания.
Вадим выбрал свою «грязную правду» и вонючий сарай, оставив ей стерильную квартиру и тишину, в которой теперь всегда будет слышен только звук бумаг, падающих в бездонный колодец.