Вера настояла на новом формате к Дню защитника Отечества: не просто концерт, а живой квест. «Пусть наши волонтеры, и молодые и старые почувствуют связь поколений не на словах, а на деле», — сказала она.
Идея была рискованной: две команды, одна из школьников, а вторая — сборная пенсионерок, «Фронтовые подруги», как они себя гордо назвали. Надежда волновалась: а вдруг не сойдутся, вдруг будут обиды, насмешки? Но село было особенным - здесь бабушка могла быть тренером по дартсу, а десятилетний внук — учить ее пользоваться новым приложением в смартфоне.
Подготовка к квесту «Полоса памяти» кипела в основном зале ДК, превратившемся в мастерскую и штаб одновременно. В воздухе висела творческая суматоха: Вера вырезала буквы для шифровок, Надежда раскладывала реквизит для «медсанбата», дети мастерили бумажные пилотки. И в этот хаос созидания вошёл порядок в виде Николая, мужа Любы.
Он появился в дверях без лишнего шума — высокий, широкоплечий, в простом спортивном костюме и кроссовках, пахнущий школьным спортзалом. Он был немногословен: не «Здравствуйте!», а просто кивок Вере и Надежде. Его появление дети встретили мгновенной, электрической реакцией:
— Николай Иваныч пришёл!
Несколько мальчишек оторвались от стола и рванули к нему, как железные опилки к магниту.
Николай молча осмотрел зал, оценивающим взглядом полководца, изучающего местность. Потом с той же беззвучной деловитостью приступил к делу. Он не спрашивал, что где должно быть. Он видел.
— Витя, Влад, со мной, — сказал он негромко, и два парнишки, вытянувшись по струнке, потащили за ним стулья.
Дальше было почти завораживающее зрелище. Николай двигался по залу лёгкой, экономной походкой человека, привыкшего к пространству стадиона. Он расставлял стулья не как мебель, а как снаряды — ровно, с одинаковыми интервалами, создавая «полосу препятствий». Натягивал между ними верёвку не на глазок, а отмеряя шагами расстояние, чтобы было и сложно, и безопасно. Его большие, крепкие руки легко ввинчивали крюк в раму сцены, чтобы закрепить мишень для дартса. Ни одного лишнего движения, ни одного пустого слова. Только короткие, чёткие указания, которые мальчишки ловили на лету: «Тащи сюда. Держи ровно. Натяни».
Надежда, наблюдая за этим, и ловила себя на мысли: вот он — образ здоровой, неискалеченной мужской силы. Не сжатой в кулак ярости, как у Евгения в гараже, и не закалённой в адском огне, как у Артёма. А ровной, уверенной, созидающей. Силы, которая не защищает от смерти, а учит жить. Которая измеряется не в боевых подвигах, а в житейском умении завязать крепкий узел, ровно положить мат и подбодрить того, кто не дотянулся до каната.
И в этот момент она увидела главное.
Люба, разносившая детям стаканы с компотом, на минуту остановилась, прислонившись к косяку, и смотрела на мужа. Не с восторгом, а с глубоким, усталым покоем. Николай, закончив с верёвкой, почувствовал её взгляд. Он обернулся, пересек зал парой своих длинных шагов и, ни слова не говоря, положил ей на плечо свою широкую ладонь. Не для показухи, не для утешения. Просто коснулся. Потом наклонился и губами, шершавыми от ветра, мягко коснулся её виска, там, где пульсировала тонкая вена.
Люба на секунду прикрыла глаза. В её позе, в расслаблении шеи был виден весь её рассказ о тишине после боли от потери брата. В этом молчаливом жесте был целый мир: «Я здесь. Ты не одна. Я — твоя тихая гавань. А они, — его взгляд скользнул по детям, — наше общее дело».
Он не был её «скалой», на которую можно в слезах упасть. Он был пологим берегом, к которому можно безопасно пристать, чтобы перевести дух, и от которого снова можно отправиться в плавание по своему морю памяти и труда.
И как же хотелось Надежде, чтобы все мужчины нашей страны были такими – сильными и несломленными…
***
«Полигон» развернули прямо в здании ДК. На старте — строевая подготовка. Под марш «Прощание славянки» и дети, и пенсионеры старались чеканить шаг, и это было одновременно трогательно и весело. Вопросы по истории Великой Отечественной «Фронтовые подруги» щелкали как орехи, а школьники, к своему удивлению, спотыкались. Зато на «Огневом рубеже», где надо было метко кидать дартс, молодежь взяла реванш.
Но самые важные этапы были впереди. «Медсанбат» — на «раненом товарище», которого изображал один из членов команды, нужно было наложить повязку. Руки у бабы Шуры, которой за семьдесят, дрожали, но пальцы помнили – проходила когда-то подготовку первой медицинской помощи. Рядом с ней сосредоточенно корпел семиклассник Витя, повторяя ее движения. «Молодец, сынок, — хрипло сказала она, поправляя его пальцы. — Ловко. В жизни и не такое пригодится».
А этап «Шифровальщики» и вовсе стер все границы. Расшифровывать фразу «Верим в Победу» по азбуке Морзе сели вместе: баба Зоя и две девочки-подростка. «Точка-тире, тире-тире-точки...» — бормотала бабуля, а девчонки быстро строчили на листочке. Когда сложили фразу, все трое облегченно вздохнули и улыбнулись друг другу как старые боевые товарищи.
Финал был общим. Вместе, всем миром, они сели плести маскировочные сети и заливали окопные свечи. Дети подавали ленты, пенсионерки ловко вязали узлы. Здесь уже не было соревнования, было общее дело. Школьница Лиза, помогая бабе Тамаре держать каркас сети, спросила: «А это правду на фронт попадет?» Баба Тамара посмотрела на нее строго и мягко: «Обязательно! А мы еще в сеть пакет с конфетами для мальчиков заворачиваем. Они же все сладкоежки».
***
На носу был любимый женский праздник – 8 марта, и Вера предложила.
— Давайте поздравим наших. Лично, по-домашнему.
Глава поселения, Иван Петрович, на удивление легко выбил скромную сумму — на небольшие букетики тюльпанов и простые открытки. «Дело нужное, — буркнул он. — Только без пафоса. От души».
И вот 8 марта, под хмурым, моросящим небом, троица — Вера, Надежда и Любовь — двинулась по селу со списком. В сумках шуршала целлофановая упаковка, и от тюльпанов пахло весной — едкой, тепличной, чуть искусственной.
Первые визиты вселяли надежду. У Марии, что набивала носки, дверь распахнулась настежь. Она, всплеснув руками, прижала букет к груди, и слёзы покатились по её щекам: — Девоньки, родные… Вы ж как ангелы!
У Галины, что шила балаклавы, приняли сдержанно, но тепло.
— Спасибо. Зайдите, чайку?
И на кухне, за столом, заваленным лоскутами, они десять минут пили чай и болтали обо всем.
А потом была Анна Ивановна, мать единственного, позднего сына, которого забрали в первые же дни. Ей было шестьдесят, а сыну — всего двадцать три. Она жила в аккуратном, утопающем в вышитых занавесках домике на краю села. Увидев делегацию из Дома культуры, она засветилась. Втянула женщин в дом, суетясь.
— Входите, входите, я пирог как раз достала, я знала, что кто-то придёт!
И за столом, уставленным вареньем и печеньем, она говорила без остановки, гладя бархатные лепестки тюльпана.
— Андрюша у меня такой мастеровой. Всё в доме сам сделал, полки эти, веранду. Вы только посмотрите!
И она водила их по дому, показывая следы сына в каждом гвоздике, в каждой покрашенной раме. Её радость была неестественной, лихорадочной, почти пугающей. Она не отпускала их час, боясь, что с их уходом вернётся тишина. Анна Ивановна очень переживала за сына, хоть он часто был с ней на связи.
Вера, Надя и Люба уходили, неся в душе тяжёлую смесь умиления и щемящей боли.
И был последний дом Ольги Семёновны. Её муж подписал контракт полгода назад. Односельчане знали, что Ольга была против, но муж так решил. У них взрослая дочь в городе. Дом выглядел запертой крепостью: ставни полуприкрыты, на крыльце — не расчищенный снег.
Вера постучала. Долгая пауза. Потом щелчок засова, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнуло осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами.
— Ольга Семёновна, с праздником вас… — начала Вера, протягивая букет.
— Уходите.
Голос был плоским, выжженным, как пепел.
— Мы из Дома культуры. Просто поздравить хотели…
— Слышала. Надоело. — Глаза в щели сузились. — Подачки эти… цветочки… Чего вам от меня надо? Чтобы я улыбалась и говорила «спасибо»? Чтобы в отчёте галочку поставили, что «охватили»? У меня муж там. А вы с тюльпанами. Уходите.
Люба попыталась мягко: «Ольга Семёновна, мы просто…».
— Я сказала — уходите! — голос сорвался на крик, хриплый, отчаянный. — Не приходите больше! Не дергайте! Не надо мне вашего… участия! Всё равно никто никому не поможет!
Дверь захлопнулась перед их носами с таким звуком, будто захоронили надежду. Они стояли на холодном крыльце, с оставшимися в руках неотданными букетами, слушая, как из-за двери доносится сдавленное, бессильное рыдание.
Молча развернулись, пошли назад. Дождь превратился в колючую крупу.
— Её надо… оставить в покое, — тихо, после долгого молчания, сказала Люба. — Её боль такая… она кусается. Ей нельзя сейчас даже добро. Оно, как спирт на рану.
— А как же… — начала Надежда, чувствуя, как её собственная, ставшая привычной опора, пошатнулась от этой встречи.
— Подождём, — безжалостно-трезво ответила Вера. Глаза её смотрели куда-то вдаль, за мокрые крыши. — Месяц. Два. Я потом сама зайду. Не с цветами. Спрошу, не нужно ли дров привезти или в магазин сходить. Не как праздник. Как дело.
И Надежда поняла. Поняла страшную иерархию горя. Были те, кто мог принять цветы. Были те, кто хватался за них, как за соломинку, чтобы не утонуть в тишине. А были те, у кого сама надежда стала врагом, потому что она требовала сил, которых уже не было. Потому что она напоминала о мире, в котором идёт праздник, а твой мир замер. Их работа была не в том, чтобы всех осчастливить. Она была в том, чтобы чувствовать эту разницу. И подходить к каждой ране — с тем лекарством, которое она может принять. Иногда это букет. А иногда — просто уйти, дав человеку право на его бездну, и тихо дежурить рядом, на случай, если оттуда всё же послышится крик о помощи.
Они шли обратно в ДК, и тюльпаны в их руках казались теперь не символом весны, а хрупкими, живыми факелами, которые можно было задуть одним таким ледяным дыханием отчаяния. Но факелами, которые они всё равно несли. Потому что для кого-то они всё ещё были светом.
***
Ящик был тяжелым и пах специфическим запахом техники, долго лежавшей на складе: пыль, металл, старая резина. Надежда поставила его посреди кухонного стола с тихим стуком, словно клала под домашний арест что-то опасное и важное. Внутри лежали рации, несколько штук. «Не работают, целые, но сигнал не идет», — сказала Вера, передавая Наде ящик. «Может, кнопки запали, может, контакт отошел. Надо в ремонт везти».
Надежда вытащила одну. Тяжелая, угловатая штуковина, в металлическом корпусе. Она щелкнула тумблером — ничего. Ни шипения, ни треска. Она взяла маленькую отвертку из ящика с инструментами Евгения, осмелилась открутить несколько винтов на задней панели. Внутри открылась паутина плат, конденсаторов, незнакомых микросхем. Она смотрела на это, чувствуя себя полной профаном. Руки ее, привыкшие к земле и ножницам, к детским поделкам и сетям, беспомощно замерли над чужим, сложным миром. Да, в этом она не помощник – надо везти в ремонт.
Ключ щелкнул в замке. Шаги в прихожей, звук бросаемой на вешалку куртки. Евгений появился в дверях кухни, весь пропахший бензином, машинным маслом и усталостью. Его взгляд скользнул по ней, по ящику, по разложенным на столе деталям. Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло привычное раздражение — что это за бардак? — но тут же сменилось чем-то более сложным. Он молча фыркнул, неясно, в ее ли сторону или в сторону бестолковой техники.
Надежда замерла, ожидая ухода в комнату или в гараж. Но Евгений не ушел. Он подошел к столу, посмотрел поверх ее головы в разобранную рацию. Потом молча, уверенным движением отодвинул ее от себя, взял другую, целую. Включил, прислушался. Щелкнул тумблером, покрутил регулятор. Его движения были профессиональными, быстрыми.
— Аккумуляторы сели, — хрипло произнес он, первое слово за сегодняшний вечер. Он взял тестер из своего кармана, проверил клеммы. — И контакт здесь окислился. Подай вату со спиртом.
Она подала. Не сказала «спасибо». Не спросила «ты поможешь?». Она просто подала. Он протер контакты, поставил рацию на зарядку от принесенного им же блока питания.
Потом Евгений сел на стул рядом с ней, взял отвертку и начал разбирать следующую. Они сидели плечом к плечу в тишине, нарушаемой лишь тихим звоном отвертки и шуршанием упаковочной пленки. Надежда подавала ему инструменты, держала мелкие детали, чистила контакты по его молчаливому кивку. Он паял, менял предохранители, прозванивал цепи. Это была их первая совместная работа за… она и не могла вспомнить, за сколько лет.
На кухне запахло канифолью. На столе росла стопка готовых, проверенных раций. Работа шла молча, почти медитативно. И вдруг паяльник в его руке издал легкий треск, и от него потянуло едким дымом.
— Паяльник перегрет, — сказал Евгений, не отрываясь от платы.
— Выключить? — тихо спросила Надежда, уже протягивая руку к розетке.
Он на секунду задумался, оценивая.
— Дай сюда, — сказал он и взял у нее из рук паяльник, чтобы проверить жало.
Это был не разговор. Это был рабочий диалог. Всего три фразы. Но в них не было ни злости, ни отчуждения. Было союзничество. Они были двумя специалистами, пусть и разного профиля, решающими общую задачу. И эта задача — дать голос тем, кто в тишине, — вдруг стала мостом между их двумя молчаливыми островами.
***
Чай в кружках остывал. Евгений смотрел на стопку готовых раций. Его лицо, обычно непроницаемое, было спокойным — усталым, но удовлетворенным.
— Завтра в райцентр отвезёшь? — спросил он хрипло.
— Вера отправит с оказией, — кивнула Надежда. И, помолчав, добавила: — Спасибо, что починил. Мы бы с этой электроникой неделю по мастерским ездили.
Он лишь мотнул головой, отмахиваясь, но в уголке глаза дрогнуло что-то вроде тени улыбки.
Тишина была мирной, почти домашней. И эту тишину нарушил его голос.
— Василий сегодня звонил, — сказал Евгений, не глядя на неё, разглядывая паяльник. — Из города. Там у него племянник с фронта в отпуске был.
Надежда насторожилась. Разговор о «племяннике с фронта» редко сулил что-то хорошее.
— И что?
— Слышал, что на рынках ну, тех, что ближе к линии, целыми рядами палатки стоят. Торгуют.
Он сделал паузу, выдохнул.
— Носками, балаклавами этими, термобельём. Сгущёнкой, тушёнкой… Всё, говорит, новенькое, в упаковках. С бирками наших волонтёрских центров.
Он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни злости, ни укора. Была тяжёлая, усталая горечь. Как у человека, который только что увидел, как из отремонтированной им машины сливают бензин в канистры, чтобы продать.
Надежда сидела, не двигаясь. Словно её медленно обливали ледяной водой. Она представила эти ряды. Крикливых торговцев. И аккуратные стопки их носков, в которые Мария вкладывала пакетики чая. Их балаклавы, которые Галина шила до ночи, мучаясь с глазами. Их тушёнку, купленную на общие, собранные по пятачку деньги.
Не гнев пришёл первым. Пустота. Ощущение дикого, циничного абсурда.
— Получается… — её голос прозвучал чужим шёпотом, — наши посылки… они их просто… распаковывают?
— Продают, — безжалостно закончил Евгений. — Кому война, а кому… мать родна.
Он произнёс эту поговорку беззлобно, как констатацию закона физики. Ржавчина ест железо. Воры продают ворованное.
Надежда закрыла глаза. Внутри всё застыло. Тяжёлая горечь от рассказа Евгения висела в воздухе. Надежда чувствовала себя так, будто её тихий, трудовой мир вдруг лопнул, как мыльный пузырь, и из щели полезла грязная, алчная реальность.
— Значит, всё впустую? — прошептала она, больше себе, чем ему. — Все эти ночи, эти нитки, эти копейки... Всё просто на базар?
Евгений отодвинул от себя паяльник, медленно свернул шнур. Его движения были обдуманными, без резкости.
— Не впустую, — проговорил он хрипло. — Кто-то там, может, и получил. Не все же сволочи.
Он поднял на неё взгляд, и в нём появился тот деловой огонёк, который зажигался, когда он видел неисправный узел в двигателе.
— Василий, кстати, дальнобойщик. Раньше по стране гонял, а теперь... возит туда, грузы. Не боекомплекты, — он отвёл глаза, — а продукты, медикаменты. По спецпропускам. Доставляет точно в часть, кому надо. Под роспись.
Надежда замерла, сердце ёкнуло от робкой, ещё неоформленной надежды.
— И что? Он... возил бы и наши?
— Сказал, что груза не хватает всегда. Машина полупустая часто идёт. — Евгений вытер ладонь о брюки. — Я позвонил ему, пока ты чай разливала. Объяснил.
— И? — не выдержала Надежда.
— Согласен. Только просит, чтобы всё подписано было чётко. ФИО, часть, подразделение. Чтобы он не искал, кому вручать. И чтоб не... ну, без вязаных зайчиков. Только то, что реально нужно.
Он произнёс это последнее замечание с лёгким, почти неуловимым стеснением, будто извиняясь за грубоватую прямоту шофёра.
В Надежду хлынула волна такого облегчения и благодарности, что голос её на миг пропал. Евгений не просто поделился тяжёлой новостью. Он тут же, молча, нашёл выход. Не потребовал обсуждений, не ждал, пока она сломается. Он просто... решил.
— Женя... — выдохнула она, и в одном этом слове было всё: «спасибо», «прости за мои мысли о разводе», «ты нужен». — Это же... Это же спасение.
Он снова отмахнулся, но на скулах выступил лёгкий румянец.
— Дело-то нужное. И руки у вас там золотые. Жалко, если даром.
Он встал, потянулся, хрустнув спиной.
— Завтра в ДК скажешь Вере. Пусть собирает, подписывает. А я Василию координаты передам. У него в пятницу рейс.
Надежда смотрела, как он убирает со стола инструменты, ставит рации в ящик. Этот молчаливый, неуклюжий в чувствах мужчина только что построил мост. Мост через воровские рынки, через всю эту чудовищную неразбериху. Прямо из их кухни — к их сыновьям.
— Спасибо, — наконец смогла сказать она внятно, встав и подходя к нему. Не для объятия — она знала, он этого не любит. Просто чтобы быть рядом.
Он кивнул, не глядя, и потушил свет на кухне, оставив гореть только лампу над столом, где лежал блокнот. Надежда уже мысленно писала в нём список: «Собрать всё, подписать. Передать Василию. Его брату. В часть. Артёму».
Цепочка была длинной, но впервые за многие месяцы она видела в ней не хаос, а чёткий, продуманный маршрут. Созданный руками мужа.
***
Жизнь в доме кардинально изменилась с появлением внука Матвея. Анна с малышом переехала к свёкрам — одной ей маленьком пустом домике было страшно и непосильно. И Надежда, к своему удивлению, окунулась в новую роль бабушки с головой.
Она не просто помогала — она жила этим. В три утра, когда Матвей заходился криком, она была уже на ногах, грела смесь, качала люльку, напевая те же колыбельные, что пела Артему. Она учила Аню тонкостям: как избежать колик, как купать, чтобы не испугать, как запеленать покрепче. И Аня, усталая, счастливая, испуганная, стала называть ее «мама Надя». В этом обращении была не формальность, а глубокая признательность и доверие.
Вечерами, когда Матвей засыпал, они пили чай на кухне, и Аня рассказывала. О том, как они с Артемом дружили с детства, как он таскал ее на рыбалку и злился, что она шумит. Как перед армией, на выпускном, он, уже навеселе, пробормотал ей на ухо: «Ты меня жди, ладно?». И она ждала. И родила сейчас ему сына.
Слушая эти простые истории, Надежда понимала, что чувствует к Ане не просто симпатию, а благодарность. Благодарность за ту любовь, которая стала для Артема якорем в бушующем море. Которая давала ему причину держаться в аду из последних сил. Аня была его тылом, домом, будущим. И в этом будущем теперь была и она, Надежда — бабушка.
Евгений держался поначалу в стороне. Он приходил, смотрел на внука с расстояния, как на хрупкий и непонятный экспонат. Но однажды, когда Матвей закатил очередную истерику, а Надежда и Аня были заняты стиркой, именно Евгений, к всеобщему изумлению, взял его на руки. Не умело, нежно, а как берут груз — крепко и осторожно. Он походил с ним по гостиной, покачивая, и странное дело — Матвей утих. Уткнулся мокрым личиком в его рабочую куртку, пахнущую машинным маслом, и засопел.
Евгений стоял посреди комнаты, боясь пошевелиться, и на его суровом лице было такое растерянное, почти детское изумление, что Надежда отвернулась, чтобы не рассмеяться сквозь слезы. Он не стал «дедушкой» в привычном смысле. Но он стал тихим, надежным утесом, на котором мог отдохнуть этот крошечный человек.
Евгений мастерил ему погремушку из пустой коробки и пуговиц, чинил коляску и, самое главное, стал чаще появляться дома — явно стараясь застать моменты, когда Матвей бодрствовал.
Связь с Артемом тоже преобразилась. Он звонил и писал каждый день. Не матери, а жене. Но через Аню родители узнавали о нем все. «Артем спросил, как цветы на клумбе», «Он говорит, чтоб папа там в гараже не переусердствовал, берег спину», «Отправил нам новое фото, там он с ребятами, все смеются». Через Анины рассказы и редкие видеозвонки, куда они подключались все вместе, образ сына перестал быть мифом, окутанным страхом. Он стал конкретнее, ближе. Как будто он и правда уехал на вахту, на тяжелую, опасную работу, но связь с ним не прерывалась. Это была иллюзия, хрупкая, как стекло, но она давала сил.
***
А вскоре жизни потребовалось организовать праздник. Масленица. Первый большой праздник под началом Надежды.
Сомнения витали в воздухе, гуще запаха талого снега. «Как гулять, когда там?» — шептались женщины на лавочке у магазина. «Негоже сейчас веселье», — качала головой одна из старушек. Надежда слушала и понимала их сомнения всей кожей. Но Вера, которая теперь все чаще передавала ей организационные вопросы, сказала просто: «Нужно. Людям нужно. Придумай, как».
И Надежда придумала. Она не стала называть это «гуляньями». В анонсе в общем сельском чате и на объявлениях она написала: «Провожаем зиму. Встречаем весну. За наших — чтобы вернулись к новой жизни». Эти слова нашли отклик. В них не было фальшивого веселья, была ясная, почти ритуальная цель: совершить переход. Из тьмы — к свету. Из холода — к теплу. Из ожидания — к надежде.
На площадке перед Домом культуры в Прощенное воскресенье собралось полсела. Не толпа, а именно сообщество. Музыка играла не громко — народные песни в современной аранжировке. Евгений, по ее тихой просьбе («Женя, без тебя со звуком никак, там провода…»), отвечал за колонки и микшер. Он стоял у стола с аппаратурой, сосредоточенный, в своей стихии, и его присутствие было для Надежды такой же опорой, как столб, на который натянули гирлянды.
Были игры для детей — перетягивание каната, хождение на ходулях из консервных банок. Но без привычного азартного крика. Дети смеялись, а взрослые смотрели на них с тихой, грустной улыбкой. Были блины. Горы блинов, которые пекли тут же, на переносных плитках, женщины из Совета ветврачей. Их раздавали всем желающим — с вареньем, с медом, со сгущенкой. Этот простой, щедрый жест — накормить — объединял сильнее любых слов.
Главным действием было сожжение чучела Зимы. Когда его подожгли, площадь затихла. Не было ни криков «Гори-гори ясно!», ни смеха. Люди стояли и смотрели, как огонь охватывает солому и тряпки. В этом молчаливом горении было что-то очень серьезное. Каждый провожал свою зиму. Свой страх. Свое горе. Надежда смотрела на пламя и мысленно повторяла: «Пусть сгорит все плохое. Пусть Артем вернется к новой жизни. Пусть…»
Костер догорал, оставляя груду ярких углей и тонкую струйку дыма, тянувшуюся к раннему вечернему небу. Люди потихоньку расходились, унося с собой запах дыма и блинов. Надежда помогала женщинам собирать утварь, чувствуя приятную усталость. Все получилось. Не весело, но правильно. По-человечески.
Она осталась одна у тлеющих углей, скинув варежки, чтобы погреть озябшие руки. И тут почувствовала тяжелую, теплую ладонь на своем плече. Она вздрогнула. Евгений стоял рядом. Он не смотрел на нее, смотрел на костер. Рука его лежала нежно, но твердо, всего несколько секунд. Потом он убрал ее, поправил куртку и хрипло сказал, глядя куда-то мимо нее:
— Со звуком всё нормально. Убрал аппаратуру.
— Спасибо, — выдохнула она, не зная, благодарит ли за звук, или за эту руку на плече.
Он кивнул и пошел к машине, чтобы отвезти колонки обратно в ДК.
Надежда стояла, и по спине, где только что лежала его ладонь, разливалось тепло, более жаркое, чем от любого костра. Это был не объятие, не слово любви. Это был знак. Молчаливый, почти невзначай данный знак того, что он здесь. Что он видит ее усилия. Что лед, сковавший их мир, не просто треснул где-то внутри — он начал таять с краев, дав дорогу этому простому, человеческому теплу. Евгений уже уходил к машине, но это тепло оставалось. Как начало оттепели. И Надя подумала, что весна, пожалуй, и правда уже близко.
Друзья, это седьмая глава моей книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь