Районный Дворец культуры блистал. Стекло, хром, глянцевый пол и стены, от которых отражались отголоски сотен голосов. Надежда вела свою делегацию — два десятка женщин из своего и соседних сёл, матерей и жён мобилизованных, — чувствуя себя не организатором, а пастухом, загоняющим стадо на новое, непонятное испытание. Их пригласили как почётных гостей на большой концерт «Память сердца», посвящённый 9 мая и «подвигам современности».
Зал был полон. Пахло духами, лекарствами от давления и скрытой тревогой. Их усадили в первых рядах. Надежда поймала себя на мысли, что сидит как на иголках. В их ДК всё было по-другому. По-домашнему. А здесь — сцена, затянутая тяжелым бархатом, огромный экран, профессиональный свет.
Концерт начался с густого, надрывного баритона и мрачной, почти похоронной мелодии, которую Надежда не знала. «…И падают звёзды на мокрые погоны…» — ревел со сцены солист в идеально сидящем парадном кителе. На экране поплыли кадры: разбитая техника в грязи, силуэты бойцов на фоне заката, снятые будто через слёзы. Красиво. Смертельно красиво и безнадёжно.
Рядом с Надеждой баба Шура, ветеран труда, судорожно сжала сумочку. «Господи-и…» — выдохнула она.
Потом вышла ведущая. Женщина лет сорока, в роскошном вечернем платье цвета кровавого рубина, с идеальной укладкой и микрофоном в изящных руках. Её голос, поставленный, с профессиональной, выверенной дрожью, заполнил зал.
«…Наши мальчики… Наши герои… Они там, на передовой, в кромешной тьме, смотрят в лицо смерти, а мы… мы должны помнить. Должны гордиться! Должны чувствовать эту боль, как свою!»
На экране сменилась картинка. Пошли фотографии. Не ветеранов Великой Отечественной. Молодые лица парней. С подписями: «Гвардии старший сержант… Погиб при выполнении боевой задачи…», «Рядовой… Пал смертью храбрых…» Галерея утрат.
В зале послышались первые сдавленные всхлипы. Какая-то женщина впереди Надежды резко наклонилась, уткнувшись лицом в платок. У Нади самой сжалось горло, в глазах потемнело. Она машинально потрогала виски — пульс бешено колотился. Это было не про память. Это было про вскрытие незаживших ран без анестезии, при полном зале, под красивое музыкальное сопровождение.
Ведущая продолжала, повышая пафос. «Они отдали самое дорогое — жизнь! За нас! За тишину над вашими домами!» На экране — кадры обстрелов, взрывов, снятые, видимо, с дронов. Эстетизированный, голливудский ад.
«Бабушка, вам плохо?» — Надежда обернулась на шёпот. К их ряду уже пробиралась девушка-волонтёр с бутылкой воды. Все было предусмотрено сценарием, включая возможные обмороки
— Зачем? — прошептала Надежда не себе, а в пространство, полное этой искусственной, непрожитой чужой скорби. — Зачем это им? Зачем это нам?
Ей вспомнился их сельский митинг. Тишина. Простые лица. Гречневая каша из полевой кухни. Слёзы, которые капали в тарелку, а не лились рекой по команде режиссёра. Там было про жизнь, которую нужно отстоять. Здесь — про смерть, которой нужно гордиться. Там они чувствовали связь с сыновьями через простой обед. Здесь им эту связь пытались продать, упаковав в целлофан из патетики и боли.
Новый номер. Молодая певица в чёрном завывала под тяжёлый бит о «разорванном небе» и «ангелах, что не долетели». Баба Шура рыдала уже открыто, беззвучно, трясясь всем телом. Надя почувствовала, как у неё самой начинает раскалываться голова, а в груди поселился тяжёлый, холодный камень. Это было насилие. Эстетическое, отлаженное, но насилие. Брали их личное, выстраданное, тихое горе и превращали в публичное шоу. В спектакль скорби для галочки в отчёте.
Она не выдержала. Под предлогом, что нужно проверить автобус, она выбралась из зала в прохладный, полутемный коридор. Прислонилась к стене, глотая ртом воздух. Из-за дверей доносились аплодисменты и новый виток надрывной песни.
«Мы гордимся… мы помним…» — эхом звучал в голове поставленный голос ведущей.
«Нет, — мысленно, с яростью ответила ей Надежда. — Вы не помните. Вы эксплуатируете. А мы… мы просто хотим, чтобы они вернулись. Живыми. И чтобы не было больше этих фотографий на экранах. Чтобы наши песни были про мир, а не про вечную память. Просто чтобы жить».
Она сжала кулаки, чувствуя, как по щекам катятся тихие, злые слёзы. Не от песен. От бессилия перед этой чудовищной, красиво упакованной патетикой, которая ранила её женщин больнее, чем любая плохая весть. Они приехали за поддержкой, а им вскрыли вены и сказали: «Любуйтесь, как патриотично вы истекаете кровью».
***
Лето 2024-го выдалось на редкость щедрым — на тепло, на солнце и на отпуска. Артем приехал в июле, и Надежда с первого взгляда поняла: сын вернулся другой. Не загнанный зверь, каким он был прошлой зимой. Перед ней стоял воин.
Он был не просто спокоен. Он был собран, как пружина, но пружина в состоянии покоя. Движения — точные, экономные. Взгляд — прямой, оценивающий, но без прежней дикой настороженности. Он держал на руках годовалого Матвея, который хватал его за подбородок, заросший щетиной, и визжал от восторга. Малыш не боялся этого большого, пахнущего чем-то резким и чужим дяди. Он узнавал в нем папу — самую большую и интересную игрушку на свете.
— Я командир роты теперь, — коротко бросил Артем за ужином, в ответ на немой вопрос в глазах отца. — Ремонтной. — Он достал телефон, пролистал галерею. На экране — развороченная воронкой грунтовка, а на ней, как на операционном столе, распласталась БМП. Вокруг — несколько человек в заляпанных маслом комбезах. — Вот моя мастерская. Под открытым небом. А это мои пацаны.
Он говорил не о страхе, не об ужасе. Он говорил о деле. О том, как варили трещину в броне, как «колхозили» недостающую деталь, как гонялись за «птичкой» (так он назвал беспилотник), который пытался подсмотреть их работу. В его словах была усталая, но твердая ответственность. Он больше не был винтиком в чужой страшной машине. Он был тем, кто эту машину чинил. От его работы зависели жизни. И он нес эту ношу с горьким, взрослым достоинством.
Настоящий прорыв случился на следующий день. Артем, покрутившись без дела, спросил:
— Пап, а у тебя та «шестерка», помнишь, в гараже ржавела? Довели до ума?
Евгений, чистивший картошку, замер на секунду.
— Довели, — хрипло ответил он. — Двигатель встал как влитой. А кузов… сам посмотришь.
Они ушли в гараж. Надежда, наблюдая из окна кухни, видела, как два силуэта склонились над открытым капотом. Оттуда доносились обрывистые фразы, понятные только им:
— …распредвал менял?… А гидрики?… Подрамник тут надо усиливать, я те чертеж покажу…
Они говорили на одном языке — языке металла, крутящего момента и практических решений. Языке, на котором нельзя солгать или приукрасить - либо деталь встает на место, либо нет.
Евгений слушал сына не как своего ребенка, а как коллегу. Он видел в нем не мальчика, которого когда-то учил заводить эту самую «шестерку», а специалиста. Воина, который в адских условиях чинил куда более сложную технику. В суровом взгляде мужа, когда они вышли из гаража, Надежда прочла не вину, а гордость. Глубокую, горькую, как полынь, и оттого бесконечно исцеляющую. Его мальчик вырос. Выжил. И стал мастером.
***
Отпуск Артема совпал с Днем села. И Надежда, теперь уже штатный и уверенный в себе культорганизатор, погрузилась в подготовку с головой. Это был ее первый большой самостоятельный проект. Не свадьба, не корпоратив, а праздник для своих. Для тех, с кем плела сети, хоронила соседа, растила детей.
Вместе с хором, куда записались многие из волонтерок, они разучили не пафосные гимны, а душевные, знакомые всем песни: «Родная деревня» с ее щемящими словами про просторы и березки, «Наш край» — детскую, но такую теплую, и «Гляжу в озера синие» — про необъятную, любимую землю. Песни, в которых была не показная любовь, а тихая привязанность к месту, где живешь.
Дети под ее руководством репетировали танец под «Катюшу». Не строевой, а лирический. Одна девочка с русыми косами вышла вперед и чистым, звонким голоском запела: «Расцветали яблони и груши…» А остальные в народных сарафанах водили вокруг нее хоровод, изображая то речку, то ветерок, то проводы любимого. Это было просто и пронзительно.
Праздник развернулся на площади у ДК. Надежда, с микрофоном в руке, не чувствовала привычной фальши. Она не веселила. Она направляла поток общей радости.
Чествовали семьи, прожившие вместе по 50 лет — старики держались за руки, смущенно улыбаясь.
Устроили парад колясок, украшенных лентами и воздушными шарами. Шествие открывала Аня с Матвеем, сиявшая от счастья, а замыкала Люба с пухлощекой дочуркой на руках. Жизнь, упрямая и победоносная, катилась по площади под аплодисменты.
А потом по селу проехала колонна машин, украшенных флагами. Гудки, дети машут из окон. Организовал автопробег не райцентр, а местные мужики-автолюбители во главе с Василием, который отвозил гуманитарку «за ленточку» И это была колонна жизни.
Артем стоял с отцом в стороне, прислонившись к стене ДК. Матвей сидел у него на плечах, вцепившись в папины уши. Они молча наблюдали за происходящим. И в их глазах — в суровых, повидавших ад глазах Артема и в привычно замкнутых глазах Евгения — была одна и та же эмоция. Тихая, глубокая радость. И мудрость людей, которые знают цену этому простому, мирному веселью. Которые сражаются или ждут, чтобы именно это — смех детей, песни хора, парад колясок — продолжалось здесь, на этой земле.
Когда Артем уезжал, он обнял мать крепко, по-взрослому.
— Ты молодец, мам. Хороший праздник сделала. Настоящий.
И, уже садясь в машину, добавил, глядя на отца:
— Пап, насчет подрамника… Я тебе схему скину.
— Жду, — кивнул Евгений.
После его отъезда звонки и сообщения стали приходить чаще. Короткие, деловые: «Все в порядке», «Задание выполнили, отдыхаем», «Передайте Ане и Матвею привет». Он понял, что его жизнь там — неотъемлемая часть их жизни здесь. И что эта связь, этот мост через пропасть, нужен не только им, но и ему самому.
***
Октябрь выдался золотым и тихим. Надежда, вернувшись с репетиции в ДК, застала на кухне неожиданно душевную картину. За столом, над двумя кружками с чаем, сидели Аня и Люба. Между ними, в старом деревянном шезлонге, что когда-то качал Артёма, мирно сопела дочка Любы — Машенька. А на полу рядом, увлечённо катая машинку, сидел уже вполне себе оформившийся человек двух с половиной лет от роду — Матвей.
— Мам, привет, — встрепенулась Аня. — Мы тут с Любой чай решили попить, пока малыши спят. Ну, один спит, — она кивнула на энергично возившего машинку сына.
Надежда сняла пальто, присела рядом, любуясь на Машеньку. Такая маленькая, такая беззащитная, сжавшая крошечные кулачки у щёк.
— Красавица растёт, — сказала она.
— Спасибо, — прошептала Люба, поправляя одеяльце.
И тут Аня, глядя на свою свекровь, вдруг заговорила как-то особенно доверительно, по-девичьи:
— Знаешь, мам, мы с Любой теперь почти каждый день вместе гуляем. Я с Матвеем, она с Машей. До детской площадки и обратно. А то и просто друг к другу в гости ходим, чай пить.
Она перевела взгляд на Любу, и между молодыми женщинами пробежало что-то очень тёплое, понимающее.
— Раньше-то как-то… не сходились. Ну, соседки и соседки. А теперь… — Аня взяла свою кружку, обхватив её ладонями, будто греясь. — Теперь есть о чём помолчать вместе. Или поговорить. О подгузниках, о прикорме, о том, как ночь пережить на три часа сна.
Люба кивнула, глядя в окно, где медленно кружился первый жёлтый лист.
— У меня брат погиб, — тихо сказала она, и это прозвучало не как вскрытие старой раны, а как простая, печальная констатация погоды за окном. — А у Ани муж… там, на фронте. У неё — страх. У меня — пустота. Они… они вроде разные, а вроде и одно и то же. Ожидание и память. И между ними — вот эти двое.
Она указала взглядом на детей. Матвей, услышав своё имя в общем потоке речи, поднял на тётю Любу серьёзный взгляд.
— И когда мы гуляем, — продолжила Аня, — мы не просто мамы. Мы как два солдата на одном посту. Она меня держит, когда я из-за трёх дней молчания Артёма в панике. И от этого нам вместе… спокойнее. Странно, да?
— Мы вчера сидели на лавочке у пруда, — улыбнулась Люба, качая шезлонг. — Маша спал, Матвей песок копал. И я Ане про Сережу рассказывала. Не как про погибшего солдата. А как про брата, который в детстве лягушек в карманах носил и маме подкидывал. И она смеялась. А потом сказала, что Артём, оказывается, в детстве тоже коллекцию каких-то жуков собирал. И мы смеялись уже вместе. Получается, мой брат и её муж… они где-то там, на той войне, взрослые, серьёзные. А здесь, на лавочке, они снова стали мальчишками. Нашими. Общими.
На кухне воцарилась тишина, наполненная только ровным дыханием младенца и бормотанием Матвея, строившего гараж для машинки. Надежда смотрела на них — на молодую невестку с тенью тревоги в глазах и на молодую женщину с тишиной потери в душе. Их связывало не горе. Их связывали два малыша — один в колыбели, другой на полу — и двое других мальчиков, навсегда оставшихся такими в их памяти.
***
Осень пришла резко, с холодными дождями. И однажды Вера собрала всех в кинозале ДК.
— Сегодня по федеральному, в девять, — сказала она без предисловий. — Репортаж про ремонтные подразделения. Могут показать наших.
В зале собрались почти все, кто был как-то связан с Артемом: Надежда, Евгений, Аня с сонным Матвеем на руках, женщины из волонтерского круга, даже пара мужиков, друживших с Евгением по гаражу. Напряженная, густая тишина заполнила помещение, нарушаемая только шипением проектора.
На экране замелькали знакомые, душераздирающие кадры: развороченная техника, усталые, замазанные сажей лица, грязь по колено. Диктор говорил правильные слова о «героях тыла, без которых невозможны фронтовые победы». Но всех интересовало только одно: лицо, голос.
И вдруг, поверх закадрового текста, прозвучал четкий, спокойный, немного хрипловатый от усталости голос. Он говорил не в камеру, кому-то рядом:
— …Да не трогай ты эту обшивку, она вся на выброс. Видишь, шов пошел? Здесь ключевой узел. Без нас — вся эта железяка обратно в строй не встанет. Подавай горелку.
Надежда вскочила с места, как будто ее ударило током.
— Это Артём! — выдохнула она, хватая Аню за руку. — Это его голос!
На экране мелькнула спина человека в заляпанном комбезе, склонившегося над каким-то агрегатом. Лица не было видно. Но голос был его, Артема, узнаваемый до каждой интонации.
Аня тихо заплакала, прижимая к себе Матвея. Евгений сидел, вцепившись в подлокотники кресла так, что пальцы побелели. Он не сводил глаз с экрана, будто пытался силой воли разглядеть сына за спинами других. Его глаза в свете проектора горели. В них бушевала буря чувств: дикая, режущая гордость — «Мой сын! Он там главный!» — и леденящий, животный ужас от понимания, КАК там. Не в общих чертах. Конкретно. Вот эта грязь. Вот эти исковерканные железки, среди которых он работает. Вот этот свист, прозвучавший на секунду в кадре, от которого все на экране невольно пригнулись, а он лишь на мгновение прервался, а потом продолжил: «…не обращай внимания, привыкай».
Репортаж закончился. Свет зажегся. В зале стояла тишина. Все выдохнули, очнувшись от кошмарного транса.
Евгений медленно разжал пальцы, встал. Он подошел к Надежде, положил тяжелую руку ей на плечо — жест, ставший привычным за последние месяцы.
— Пойдем домой, — сказал он хрипло. — Чайку попьем.
Аня шла рядом, прижимая к щеке головку сына и шепча: «Ты слышал? Это папа… Папа наш…»
Шли по темной, мокрой от дождя улице. В груди у каждого сидело смешанное чувство — страшная рана от увиденного ада и одновременно — жгучее, неизбывное ощущение связи. Они слышали его. Он был жив. Он был на своем посту. Он был командиром.
Дома Надежда, заваривая чай, поймала себя на мысли, которая раньше показалась бы кощунственной. Она была благодарна этому репортажу. За этот голос. За эту прививку страшной правды. Но сейчас, в тишине кухни, поверх этой мысли накатила другая, горькая и ясная. Она поняла, для чего были все эти пафосные концерты в райцентре. Всё встало на свои места, как детали в разобранной Евгением рации.
Да - всё это нужно для галочки. Полный зал, слёзы на глазах, дрожь в голосе ведущей — всё это можно было подсчитать и записать в красивую бумажку. А они, простые женщины, были статистикой скорби.
А их ДК, их село… Здесь было всё наоборот. Здесь не вскрывали боль. Здесь зашивали. Тихим разговором, общим чаем, общим делом. Здесь не требовали слёз — здесь их принимали, не делая из них шоу. Здесь не кричали о гордости — здесь просто держались. Друг за друга, за сыновей, за жизнь, которая, вопреки всему, должна продолжаться.
И теперь Надежда знала твёрдо. Та, показная, парадная скорбь — не для них. Их сила — в этой тихой, повседневной, незрелищной стойкости. В умении не рыдать навзрыд под заказ, а молча, день за днём, жить. Потому что это и есть самое трудное и самое важное дело.
Она была благодарна этому репортажу. За этот голос. За эту прививку страшной правды, которая сделала их связь с сыном еще крепче, еще реальнее. Они больше не просто ждали, они понимали. И в этом понимании была новая, железная основа для простых слов: «Держись, сынок. Мы с тобой».
Финальная глава завтра
Друзья, это восьмая глава книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь