Запах шампанского бил в нос едкой сладостью, смешанной с запахом бенгальских огней и парфюма. Из колонок лился оглушительный попсовый хит про ёлки-иголки, а на паркете уже вовсю отплясывали гости. Надежда стояла на низкой сцене, микрофон в руке был липким от чужих пальцев. Она чувствовала, как искусственные блёстки на её синем вечернем платье осыпаются на пол.
— И кто же получит наш главный приз? — голос её звучал натянуто-бодро, профессиональная улыбка приклеена к лицу. — Кто у нас сегодня самый смелый?
Зал взревел. Двадцать пар глаз, блестящих от алкоголя и предновогодней истерики, смотрели на неё, требуя продолжения банкета. Она поймала взгляд женщины лет пятидесяти — та сидела в углу, молча курила, глядя в пустоту. На мгновение Надежде показалось, что она видит в ней своё отражение. Но нет — та просто устала или не в духе. У неё, скорее всего, не было сына, который три месяца как в зоне специальной военной операции. Сын, от которого последняя весточка была неделю назад: «Всё норм, мам».
«Норм». Это страшное, ничего не значащее слово. От него ни тепло, ни холодно. Оно — как замок на двери в тёмную комнату. Замок есть, а что за дверью — неизвестно.
— Надежда Викторовна, вас вон там ищут, фотографироваться! — один из гостей, кивая в сторону стола, где молодые сотрудницы завода облепили лысеющего начальника цеха.
Она кивнула, сделала шаг со сцены, и каблук её туфли поскользнулся на чем-то липком. Икра с бутерброда. Или соус. Надежда едва удержала равновесие. От стойки бара потянуло дымом кальяна — сладким, удушающим, как запах гнилых цветов. Её затошнило.
— Извините, — прошептала она, пробираясь сквозь гул толпы, — я в туалет, на минуточку…
Уборная оказалась оазисом относительной тишины. Только гул баса пробивался сквозь стены, да струйка воды бежала из крана. Надежда прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, закрыла глаза и выдохнула. Маска грима на её лице превратилась в панцирь. Щёки ныли от постоянной улыбки. Она достала телефон. Экран был чист. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Только старая, недельной давности смс от Артёма, которую она перечитывала уже сотый раз.
Три месяца. Всего три месяца. А казалось, что целая вечность провалилась в черную дыру.
***
Картинка воспоминания нахлынула внезапно, смыв и шум корпоратива, и тошноту. Конец сентября. Ещё тепло, но с утра уже был иней на траве.
Она с мужем стояла за забором военкомата, втиснутая в толпу таких же ошалевших от ужаса родителей. В руке судорожно сжимала пакет — тёплые носки, плитка шоколада, влажные салфетки. Артём стоял у самого автобуса, в камуфляже, который сидел на нём чуждо и нелепо. Он обнимал Анну, свою молодую жену. Та прижималась к нему всем телом, животом, в котором уже шевелилась новая жизнь — их внук. Живот ещё не был заметен под курткой, но Надежда знала.
— Мам, — обернулся Артём. Его лицо было странно спокойным, будто деревянным. Он поцеловал её в щёку. — Не грусти. Я в ремонтниках, меня далеко не пошлют.
Она не могла вымолвить ни слова. Только кивала, сжимая его ладонь, пытаясь запомнить каждую родинку, каждый выступ костяшек. Потом был резкий окрик, суета. Парни начали грузиться в автобус. Артём ещё раз обнял её, быстро, по-мужски похлопал отца по плечу, и прыгнул на ступеньку. Дверь захлопнулась с пневматическим вздохом.
Окна автобуса были грязными. Но она различала его лицо. Он прижал ладонь к стеклу. Она подняла свою. Между ними было сантиметров пятьдесят и вся вселенная несправедливости. Мотор взревел. Автобус дрогнул и медленно пополз к воротам. Кто-то в толпе зарыдал навзрыд. Кто-то кричал: «Сынок!». Кто-то, как она, молчал, стиснув зубы до боли, чтобы не разреветься, потому что слёзы означали слабость, а им, уезжающим, нужна была сила.
Автобус свернул за угол и исчез. Толпа ещё долго стояла, как стадо сбившихся в кучу овец. Потом медленно, по одному, люди стали расходиться. Анна рыдала, уткнувшись ей в плечо. Надежда гладила её по голове и смотрела в пустоту туда, где только что был автобус. Всё внутри замерзло. Словно кто-то выключил солнце и отключил звук у мира.
***
Взрыв хохота из зала вернул её в настоящее. Надежда вздрогнула, оторвалась от стены. В зеркале на неё смотрело чужое лицо: глаза, подведённые стрелками, полные такого немого ужаса, что стало стыдно самой себе. «Как они могут? — пронеслось в голове. — Как они могут хохотать, веселиться, кричать «С Новым годом!», когда там… когда там мой мальчик в этой грязи, под этими обстрелами? Это же предательство. Предательство его страха, его холода».
Её вырвало. Судорожно, в раковину. Ничего, кроме воды и горечи. Она сполоснула лицо, смывая часть грима. Теперь она выглядела ещё хуже — бледная, с размазанной тушью. Но возвращаться надо было. Работа есть работа. Она выпрямилась, поправила макияж и, вдохнув полной грудью угарный воздух, толкнула дверь.
Шум обрушился на неё как физическая волна. Её место у микрофона уже занимал коллега, разыгрывал лотерею. Вокруг всё кружилось в вихре праздника. Директор цеха пытался станцевать ламбаду. Девушки из бухгалтерии визжали, снимая его на телефон. И все они кричали одно и то же: «С Новым годом! За новые победы! Ура!»
Надежда взяла микрофон. Рука дрожала. Звукооператор приглушил музыку. Гул постепенно стих.
— Дорогие друзья, — голос её звучал хрипло, но микрофон выправил его. — Скоро бой курантов. Давайте поднимем бокалы за самое главное. — Она сделала паузу, глотая ком, вставший в горле. — За мирное небо над головой. Чтобы наши дети… чтобы наши близкие… вернулись домой. Живыми и здоровыми.
Зазвучали сентиментальные аплодисменты. Кто-то крикнул: «Ура! За мир!» Бокалы звякнули. Надежда сделала вид, что улыбается.
Она смотрела на эти пьяные, раскрасневшиеся лица, на эту дешёвую мишуру, на эту фальшивую радость. И поняла с кристальной ясностью: всё! Больше ни одного праздника, ни одной этой проклятой улыбки, которую надо изображать, когда внутри — пустыня. Она не сможет. Она сломается. Последние три месяца она держалась на одном «надо». По контракту с праздничным агентством она должна отработать те праздники, которые уже давно забронировали. Надо работать, надо платить ипотеку, надо поддерживать Анну – молодую жену Артема. Но сегодня, здесь, эта стена «надо» рухнула, погребённая под тяжестью одного-единственного вопроса: «Как можно радоваться, когда там…?»
***
Дорога домой промелькнула в тумане. Она вела машину на автопилоте, не замечая ни спящих домов, ни гирлянд, мигающих в окнах. Село встретило её глухой, беззвёздной темнотой. Их дом, одноэтажный, с резными ставнями, что сделал когда-то Артём вместе с отцом, стоял чёрным, непроглядным пятном.
Ключ скрипнул в замке. В прихожей пахло ольвье и тоской. В гостиной светился экран телевизора. Синий мерцающий свет выхватывал из темноты спину Евгения, неподвижно сидевшего в кресле. На экране шёл «Голубой огонёк» — пели улыбчивые артисты, поздравляли с наступающим Новым 2023 годом.
Надежда сняла пальто, повесила на крючок. Платье с блёстками казалось теперь костюмом клоуна. Она прошла на кухню. На столе, под целлофановой плёнкой, стояли оливье и запечённая курица — ритуал, который она не в силах была нарушить, даже сейчас. Ёлка в их доме не горела. В этом году её даже не доставали с антресолей.
— За стол будем садиться? — спросила она в пустоту гостиной.
Пауза. Потом глухой, отрезанный голос:
— Уже ел.
Она кивнула, хотя он её не видел.
— Понятно.
Надежда стояла в гостиной, глядя в чёрное окно. В отражении светилась только полоска экрана и силуэт мужа. Он пил пиво из бутылки. Медленно, ритмично. Они решили не праздновать Новый год, после того, как мобилизовали Артём. Будто боялись, что праздник закрепит эту новую, страшную реальность. Как будто если сделать вид, что ничего не происходит, то всё, и правда, вернётся на круги своя.
«Почему Артём? — зазвучал в голове навязчивый, изматывающий вопрос, от которого она бежала всю осень. — Чем он заслужил?»
Он был самым обычным мальчишкой. Не хулиган, не отличник. Добрый, немного упрямый. Любил машины, как и отец. Мечтал не о карьере, а о простом: своём деле, семье, доме. Он отслужил в армии — честно, без наград, но и без взысканий. Просто делал то, что должен. Вернулся в мае с горящими глазами. А летом женился на своей Анечке, с которой за руку ходил ещё в десятом классе и, которая честно дождалась его из армии, не свернув на кривые тропки городских соблазнов. Они только-только начали жить. Артём только-только снова вошёл в ритм отцовского гаража, с гордостью показывая молодой жене, как менять тормозные колодки. У них были планы. Купить участок, построить новый дом, родить детей.
И всё это оборвалось в один день. Одна бумажка. Одна повестка. Не всех дембелей забирали. Она знала. У соседки сын вернулся вместе с Артемом — того не тронули. У коллеги мальчик отслужил срочную год назад — его тоже обошли. Была какая-то дикая, несправедливая лотерея, где билет в ад вытягивали не за грехи, а по какому-то немому, чужому алгоритму.
А были ещё и те другие. Те, кто, узнав, почувствовав запах дыма ещё до официального огня, срывались с мест. Срочно «уезжали в командировку» в Таиланд или Армению. Те, кто прятался в дальних деревнях у дальних родственников, отключая телефоны. Она видела их матерей в магазине — их глаза, полные не горя, а лихорадочного, животного страха быть разоблаченными. Страха и стыда. Она слышала шепотом передаваемые истории: как покупали справки о несуществующих диагнозах, как платили большие деньги, чтобы имя сына исчезло из списков, как уговаривали врачей, кого угодно.
И в глубине души — ненавидя себя за эту мысль — она их понимала. Это было то дикое, первобытное желание матери: защитить своё дитя любой ценой. Закрыть его собой от беды. Украсть у судьбы. Она не осуждала. В том аду отчаяния, что начался в сентябре, не было места осуждению. Были только инстинкты: бей, беги, замри. Кто-то замирал, как она с Евгением. Кто-то бежал.
Но она сама так не смогла. Не потому что была смелее или принципиальнее. А потому что не умела. Не умела врать в лицо военкому, который знал Артёма с детства. Не умела смотреть в глаза жене своего коллеги, который ушёл добровольцем в пятьдесят лет. Не умела прятаться. Её жизнь, её работа всегда были на виду. Она вела праздники. Она улыбалась людям. В её маленьком мире нельзя было вдруг исчезнуть, начать лгать. Это был бы крах всего, на чём держалась её личность.
Да и Артём… Он бы не побежал. Она знала это точно, на все сто процентов. Он бы посмотрел на неё своими прямыми, честными глазами и спросил: «Мам, а как же?» Как же долг? Как же те парни, с которыми он служил? Как же отец, который всегда говорил, что мужчина должен уметь постоять? Она не смогла бы предложить ему побег. Это было бы предательством не страны — его самого. Того мужчину, которого они с Евгением воспитали.
Поэтому она стояла у военкомата. Поэтому молчала. Поэтому сейчас мыла посуду в тёмной кухне, слушая, как муж заглушает пивом немой крик. Они заплатили за эту честность страшную цену. Ценой стал их сын.
И теперь, глядя в чёрное окно, где отражался призрак её семьи, она думала не о патриотизме, не о долге. Она думала о простой, дикой несправедливости. Почему платят всегда самые простые? Самые честные? Те, кто не умеют кривить душой? Те, кому некуда бежать, потому что их весь мир — вот это село, этот дом?
Она не нашла ответа. Только пустоту и холод стекла от заиндевевшего окна. И тихий, невыносимый стук собственного сердца, отсчитывающего время в новой, страшной реальности, которую они не выбирали, но в которой теперь были обязаны жить. Или просто — существовать. В ожидании.
Без десяти двенадцать. На экране появился президент с поздравительной речью. Надежда не выдержала. Она выключила свет на кухне и прошла в спальню.
Они легли спать, не дождавшись боя курантов. Ложбину между двумя отдельными одеялами, положенными на один двуспальный матрас, можно было принять за нейтральную полосу.
Надежда лежала на спине, глядя в потолок. С улицы донёсся одинокий хлопок петарды, потом ещё один. Село всё-таки праздновало. А её мир сузился до тумбочки, где в рамке под стеклом улыбался мальчик в школьной форме, с торчащими вихрами и без тени заботы на лице. Её Артём. Её мальчик.
Надежда повернулась на бок, спиной к нейтральной полосе и к широкой, неподвижной спине Евгения. В глазах застыло отражение новогодних огней с того корпоратива — ярких, слепящих, ненужных. Она зажмурилась.
«Больше не могу, — прошептала она в подушку. — Не могу».
И это было не просто отчаяние. Это было решение.
Внезапно в телефоне на тумбочке ярко вспыхнул экран. Она схватила его так быстро, что сердце прыгнуло в горло. Не звонок. Не сообщение. Просто уведомление: «Поздравляем с Новым годом!» от оператора связи.
Надежда отшвырнула телефон, уткнулась лицом в подушку и, наконец, разрешила себе то, чего не позволяла весь этот нелепый новогодний день. Она заплакала. Тихо, бесшумно, чтобы не услышал муж. Плечи её вздрагивали, слёзы жгли кожу. Она плакала за того мальчика у военкомата, за его беременную жену, за этот тёмный дом, за мужа-айсберг, за себя — ведущую, которая больше не может вести праздники. Она плакала, потому что впереди был только бесконечный, страшный день, а потом ещё один. И не было никакой надежды.
Только тиканье часов на кухне и далёкие, чужие хлопки салюта за окном.
Друзья, это первая глава моей книги "Надо жить". Все публикованные главы смотрите здесь