— Уходите. Оба, — Марина стояла в коридоре, перегородив проход. — И ты, папа, и ты, Анжела.
Кивнула на чемодан у двери:
— Вещи уже собраны. Ключи от квартиры, будьте добры, положите на тумбочку.
Голос был спокойный, даже слишком.
Борис Петрович опёрся на трость.
— Марин, ты что несёшь? — он растерянно усмехнулся. — Я твой отец вообще‑то.
Анжела дёрнула плечом, приподняла подбородок:
— Девочка, ты с ума сошла? Я твоему отцу жизнь спасла, пока твоя мать по больницам валялась. А ты нас на улицу?
— На улицу — нет, — Марина положила на тумбу тонкий буклет. — Вот тут адрес. Пансионат для пожилых. Нормальный, платный. Там есть врачи, массаж, ЛФК.
Она посмотрела на отца:
— Жить у меня ты не будешь. Там — будешь.
* * * * *
Вообще‑то всю эту историю начала она сама.
Отец, Борис Петрович, в шестьдесят пять грохнулся на ледяной лестнице у подъезда. Перелом шейки бедра, операция, долгое восстановление. Месяц в больнице, потом выписка домой чуть ли не на каталке.
Мать, Тамара Сергеевна, шестьдесят три, сама ходила с палочкой: давление, сердце, спина. Поднять кастрюлю супа — уже подвиг, какой там мужа таскать.
Марина — тридцать восемь, делопроизводитель в районной поликлинике. Живёт в ипотечной двушке на другом конце города. Работа до вечера, отчёт на отчёте.
— Я его не подниму, — честно сказала Тамара после выписки. — Дочка, я его до туалета не донесу. Я рядом лягу и всё.
Села на диван:
— Нужен кто‑то. Или ты тут живи, или сиделку.
Жить у родителей Марина физически не могла. Работа далеко, ипотека, муж Игорь.
— Найду сиделку, — пообещала. — Нормальную. С руками.
Она обзвонила полгорода.
— Нужна сиделка с медобразованием, — объясняла в агентстве. — Уколы, перевязки, упражнения. И чтобы не пьющая, не орущая.
— Есть одна, — оживился менеджер. — Анжела Евгеньевна. Сорок два года, медсестра, стаж пятнадцать лет. Все хвалят.
Прислал анкету.
Марина открыла в телефоне: женщина среднего возраста, короткая стрижка, обычное лицо, без «гламура». В отзывах: «ответственная», «все по часам», «к пациентам — как к родным относится».
— То, что нужно, — сказала она матери. — Ни молодая девка, ни развалина.
— Только чтобы без вот этих… — поморщилась Тамара. — Которые ресницы наклеят и только на себя смотрят. Мне сиделка нужна, а не артистка.
Анжела приехала в понедельник.
— Здравствуйте, — вошла в квартиру спокойно, без суеты. — Я — Анжела. Где у нас пациент?
Отец на кровати, кислый, в одноразовых пелёнках. Сначала даже смотреть на неё не хотел.
— Обойдусь, — буркнул. — Сам встану.
— Конечно, обойдётесь, — кивнула она. — Только давайте мы вам помогать будем, а вы нами командовать. Идёт?
Он хмыкнул, но руки ей дал.
Первые недели Анжела и правда была находкой.
Приходила ровно в восемь, уходила в восемь. Без «опоздала, потому что автобус», без «можно я сегодня пораньше уйду».
С утра — гимнастика, потом уколы, таблетки, потом лёгкая уборка, суп, каша. После обеда — опять упражнения, массаж, перевязка.
— Борис Петрович, — говорила она, — ногу чуть выше. Не ленимся. Вам ещё на дачу ходить.
Он ворчал, но делал. Болело, но сустав разрабатывался. Через месяц он уже стоял у кровати с ходунками, облокотившись, и с гордостью сообщал соседу по площадке:
— Сиделка попалась толковая, на ноги поставила.
Мама по телефону расплывалась:
— Повезло нам. И готовит вкусно, и мне лишний раз чай нальёт, послушает.
Тихо добавляла:
— Только у неё, мне кажется, язык без кости. Болтает много.
Марина улыбалась:
— Мам, тебе не нравилось, что он с тобой целыми днями молчит. Теперь вот разговаривает с кем‑то — тоже плохо?
— Не знаю, — вздыхала Тамара. — Ты приходи вечером сама, посмотри.
К середине второго месяца ревность проросла в полную силу.
— Она у него в комнате запирается, — шептала мама в трубку. — Дверь чуть прикрыта, а оттуда — хихиканье.
— Мам, — Марина устало прислонилась к стене в коридоре поликлиники, — это взрослые люди. Может, они новости обсуждают. Ты не накручивай.
— Какие новости? — фыркнула Тамара. — Она ему там волосы поправляет, рубашки застёгивает. Как девочка.
И жёстко:
— Не нравится мне её взгляд на него. Уж очень он у неё… трепетный.
Марина знала: мать видит флирт там, где иногда его и нет. Но "червячок" внутри засомневался.
* * * * *
Однажды вечером, придя домой к родителям, она заглянула в комнату. Дверь была приоткрыта. Анжела сидела на стуле у кровати, Борис ей что‑то рассказывал, руками размахивал. Она смеялась, чуть наклонившись вперёд. Её рука лежала на краю кровати, его — в десяти сантиметрах.
Она отогнала мысли: «Нельзя же всех под одну гребёнку. Женщина работает. Ей тоже надо как‑то день проводить».
Взрыв прогремел неожиданно.
Утро, суббота. Марина только заварила себе кофе, собиралась в магазин, как раздался звонок от матери.
— Марина, приезжай! Срочно! — голос сорвался.
— Мам, что случилось?
— Он уходит! — проговорила Тамара. — К этой… сиделке твоей!
И добавила:
— Чемодан собрал. Стоит в комнате, костюм надевает.
Марина вжалась в спинку стула.
— Я еду, — только и смогла сказать.
В коридоре у родителей чемодан стоял у двери. В комнате отец застёгивал рубашку.
Анжела в халате сидела на стуле, но лицо уже не «служебное». Спокойное, уверенное.
— Что здесь происходит? — Марина говорила медленно, по слогам.
— Мы уходим, — спокойно ответила Анжела. — Я больше не могу работать в атмосфере постоянной истерики.
Косо глянула в сторону кухни:
— Вчера ваша мать мне такого наговорила, что я, честно, думала прямо сейчас уйти.
— И ты заодно решила забрать с собой моего отца? — Марина не верила, что вообще слышит это вслух.
Борис выпрямился.
— Я сам ухожу, — отрезал. — Анжела здесь ни при чём.
Повернулся к дочери:
— С твоей матерью я жить больше не хочу. Мне с Анжелой спокойнее.
— Два месяца спокойно, — Марина фыркнула. — С мамой — сорок лет неспокойно?
Прищурилась:
— Ты в зеркало давно смотрел? Что она в тебе нашла? Не романтика же.
— Человечность, — твёрдо сказал он. — Заботу. Внимание.
— И пенсионное удостоверение? — не удержалась Марина.
Он побагровел.
— Не смей!
— А ты не смей делать вид, что тебя околдовали, — Марина уже не сдерживалась. — Ты взрослый мужик! Ты принял решение. Ты уходишь от жены после сорока лет брака к женщине, которая работала у тебя дома два месяца?
Тамара прислонилась к стене, дрожала.
— Боря, — прошептала, — давай хоть поговорим. Я… может, я не так что‑то делала? Я буду другой.
Слёзы текли по лицу:
— Только не уходи.
— Тамара, хватит, — отмахнулся он. — Не унижайся. Это некрасиво.
Вот эта фраза — «это некрасиво» — Марине запомнилась навсегда.
Потом всё произошло быстро.
Он ушёл. Анжела ушла с ним. Агентству она сказала, что «по семейным обстоятельствам прекращает работу». В их двушке стало пусто.
Остались: Тамара — разбитая, с бутылочкой валерьянки у кровати, и Марина — с чувством, что всё, что она делала «как лучше», обернулось против неё.
— Это ты виновата, — повторяла мать. — Ты её привела. Ты разрушила наш брак.
— Мам, — Марина пыталась объяснить, — папа сам принял решение. Ему удобно думать, что его «увели». Но он ушёл своими ногами.
Добавляла:
— Я не могла знать, что так будет.
— Должна была! — кричала Тамара. — Надо было старую сиделку найти. Или вообще никого. Я бы ползала, но не отдала бы мужа!
Марина понимала умом: мать в шоке, ей нужен «козёл отпущения». Но на сердце от этого легче не становилось.
* * * * *
Через пару месяцев Борис подал на развод. Всё по классике: сказал, что «не может больше жить с этой женщиной», что «с Анжелой ему спокойнее».
Разменяли квартиру. Тамара получила однушку в соседнем доме с доплатой. Борис с Анжелой — наскребли на двушку.
— Я ему всё отдала, — сожалела Тамара. — Главное, чтобы он был счастлив.
Потом смотрела на пустой диван и шептала:
— А он меня обозвал старой и противной. Сорок лет я ему борщи варила…
Марина общаться с отцом отказалась. Он звонил, писал, просил «понять», «не злиться».
— Мне нечего понимать, — сухо отвечала она. — Ты сделал свой выбор. Я делаю свой.
И тут судьба, как будто посчитав, что мало, добавила.
У Тамары случился инсульт. Не тяжёлый, слава богу, но руку повело, речь стала не такой чёткой. В больнице она лежала под капельницами, жаловалась на еду и повторяла:
— Лучше бы я умерла, чем так.
Врач развёл руками:
— Прогноз осторожно благоприятный. Домой — только под присмотр. Ей нужен уход. Один день без таблеток и контроля — получите повтор.
Марина вышла в коридор, села на пластиковый стул.
«Теперь сиделка нужна матери, — думала она. — Только сиделки у нас уже были. Одна — с бонусом в виде любовной истории. Второй шанс? Нет уж».
Муж вечером сказал:
— Сама ты не потянешь. Работа, ипотека, мать после инсульта. Надорвёшься.
Осторожно:
— Пансионат посмотри. Нормальный, частный. Ты сама в медицине работаешь, понимаешь, где ад, а где ещё жить можно.
«Мать всё‑таки», — всплыло.
«Кому я нужна старой», — всплыли мамины слова.
Решение было жёстким, но другого она не видела.
У матери — однушка в собственности. Небольшая, но в нормальном районе. У Марины с мужем — ипотечная двушка, которую и так тянули на пределе.
Две квартиры, три человека. И одна из них — лежачая наполовину.
Марина принесла в больницу документы.
— Мам, — сказала тихо, — слушай. Я одна тебя дома не вытяну. Ты это знаешь. Отец к тебе не вернётся, ему там хорошо.
Вздохнула:
— Я предлагаю твой вариант. Продаём твою квартиру. Деньги — на твой счёт. На эти деньги оформляем тебя в хороший пансионат. Не богадельню, а нормальное место. Там будут врачи, режим, еда по расписанию.
Добавила честно:
— Часть денег пойдёт на то, чтобы нам с Игорем легче дышать с ипотекой. Я не железная.
Тамара побелела.
— Ты… хочешь продать МОЮ квартиру? — еле выговорила. — Ради того, чтобы сдать меня в дом престарелых?
— В пансионат, — поправила Марина. — И не «сдать и забыть», а жить там, пока не восстановишься. Я буду приезжать. Не каждый день, но буду.
— Люди что скажут? — автоматически выдала мать. — Скажут: «дочка старую мать с квартиры выкинула, в дом престарелых сдала».
— Люди уже всё сказали, — устало ответила Марина. — Когда отец к сиделке ушёл. Кто‑то посочувствовал, кто‑то посмеялся. И что? Нам от этого легче стало?
Мягче:
— Мам, я не от хорошей жизни это предлагаю. Я иначе просто не выживу.
Тамара молчала. В глазах — страх: остаться без квартиры, без «своего угла», зависимой. Но и страх второго инсульта, был тоже реальным.
— Делай, как знаешь, — наконец сказала она, отворачиваясь к стене. — Я уже ничего не решаю.
* * * * *
Квартиру продали через два месяца. Покупатели — молодая семья. Деньги перечислили на счёт Тамары. Марина оформила доверенность, чтобы оплачивать пансионат.
Пансионат выбрали недешёвый, в Подмосковье. Светлые палаты, по двое человек. Телевизор, чистое бельё, процедурная, зал ЛФК, даже маленький сад.
— Это не тюрьма, — показывала Марина матери. — Это что‑то среднее между санаторием и домом. Лучше, чем одной в квартире с давлением и страхами.
Тамара цеплялась за дверной косяк, когда её привозили.
— Не оставляй меня здесь! — кричала. — Я не больная!
— Больная, — честно сказала Марина. — И я тоже. Только у меня другая болезнь — я всех тяну и сама падаю. Мне тоже лечение нужно.
Погладила мать по руке:
— Я приеду через пару дней. Не бросаю.
Про отца разговор состоялся позже.
Он позвонил сам.
— Марина, — голос был невесёлый, — у нас с Анжелой… не сложилось.
Пауза.
— Она ушла. Сказала, устала. Я остался один. Квартира небольшая, здоровья мало. Может, я у тебя пока поживу?
Вот он, момент истины.
Марина вспомнила, как он уходил с чемоданом, как говорил матери «не унижайся». Вспомнила, как та плакала ночами, как обвиняла дочь.
— Пап, — сказала она, — я мать устроила в пансионат. Продала её квартиру, чтобы ей было куда ехать и чем за это платить.
Сделала паузу:
— Я могу помочь и тебе. В том же пансионате есть места. У тебя есть пенсия, часть средств от своей доли квартиры при разводе у тебя осталась. Я помогу оформить. Но у себя дома я тебя селить не буду.
Он замолчал.
— Ты… меня тоже в дом престарелых? — еле выговорил.
— В пансионат, — не изменила тон Марина. — Там врачи, еда, уход. Лучше, чем одному дома с палочкой.
Спокойно:
— Ты взрослый человек. Ты выбрал, когда уходил к сиделке. Сейчас я выбираю.
— Да как ты можешь… — заорал он. — Я тебе кто? Я ж на тебя жизнь положил! Я тебя растил!
— Ты растил меня вместе с мамой, — ответила она. — А потом выбрал себя. Теперь я выбираю себя.
И добавила:
— Я не отказываюсь от тебя. Я отказываюсь жить с тобой под одной крышей.
В итоге Борис тоже оказался в том же пансионате, только в другом отделении. Через соцзащиту, с доплатой за счёт своей пенсии и остатка денег от квартиры.
Марина привезла ему пару рубашек, тапочки, бритву.
— Вот до чего дожился, — буркнул он. — Дочь в дом престарелых сдала.
— В пансионат, — упрямо поправила Марина. — Иначе ты свалился бы у себя дома и пролежал там три дня, пока соседи бы запах не почувствовали бы.
Сухо:
— А так у тебя есть врач, чистота и еда. Это больше, чем у многих.
Теперь её жизнь выглядит так.
Утром — на работу. Вечером — домой, к мужу, готовить ужин, смотреть сериал. По субботам — к матери в пансионат: фрукты, йогурты, новый халат, болтовня в комнате, соседка‑учительница, которая всё время цитирует «Гоголя».
— Ты, конечно, меня сюда засунула, — бурчит иногда Тамара. — Но, если бы одна дома была, уже б наверное не жила.
Потом всё равно добавляет:
— Квартиру жалко. Но что теперь.
Раз в месяц Марина заходит в другое крыло, к отцу. Приносит ему носки, газеты.
— Забери меня отсюда, — просит он. — Дома лучше.
— Дома — у тебя уже давно нет, — отвечает она. — Я тебя не бросаю. Я просто не делаю вид, что всё забыла.
Иногда по ночам Марина просыпается с мыслью: «Что я наделала? Продать мамину квартиру, сдать её в пансионат, а отцу отказать в жилье? Можно ли так с родителями?»
А потом вспоминает мать на кухне, с мокрым полотенцем на голове, кричащую: «Это ты её привела!», и отца в костюме с чемоданом, произносящего: «Не унижайся, это некрасиво».
И понимает: если бы тогда она снова всех спасала и тянула, то сейчас в палате, возможно, лежала бы она сама.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...