— Ты мне не мать, а банкомат, — сказала Оля и захлопнула за собой дверь так, что в коридоре осыпалась штукатурка.
Татьяна Петровна осталась в кухне одна, с тарелкой борща и этой фразой в ушах. Ложка стукнула о край кастрюли.
«Вот это да, — подумала она. — Дожила до пенсионного возраста...»
* * * * *
Татьяне было шестьдесят два. Вышла на пенсию из школы: сорок лет была учителем русского. Муж умер десять лет назад. Они с дочерью Олей жили в трёхкомнатной квартире, полученной Татьяной ещё в советское время по распределению.
Оля развелась, вернулась к матери «на время», с маленьким сыном Кириллом и идеей:
— Мам, ну ты же одна. Три комнаты — куда тебе?
Татьяна тогда только кивнула. «Свои же, куда я их выгоню», — думала.
Прошло десять лет. Оля никуда не съехала.
Жили как во многих семьях.
Татьяна — пенсия двадцать две, плюс подработка: проверки тетрадей, репетиторство. Оля — бухгалтер в фирме, вечно «зарплату задержали, премию срезали». Внук Кирилл — подросток с компьютером, на кухню выходил только за едой.
— Мам, заплати за интернет, — бросала Оля, не глядя. — У меня денег до пятницы нет.
— Ба, дай тысячу на обеды, — Кирилл даже не спрашивал, а ставил бабушке перед фактом.
Коммуналка, продукты, лекарства — всё на Татьяне. Она ворчала, но платила.
* * * * *
Первая серьёзная трещина появилась, когда Татьяна слегла.
Зимой упала на льду у подъезда, перелом шейки бедра. Операция, больница, потом реабилитация.
— Мам, ну ты, как всегда, — вздохнула Оля, когда её вызвали в больницу. — Вовремя, конечно... Прям свинью мне подложила...
В итоге ухаживала в основном сиделка, которую Татьяна наняла из своей «заначки». Оля приходила набегами, привозила фрукты, жаловалась на жизнь и убегала.
— Мам, ты не обижайся, — говорила. — Я просто разрываюсь. Кирилл, работа, поликлиники… Ты у нас крепкая, справишься.
Татьяна лежала и думала: «Интересно, а как бы ты “справилась” без этой квартиры и моей пенсии?».
После больницы врач прямо сказал:
— Вам бы поменьше стрессов. И ноги пожалейте. Упадёте второй раз — инвалидность практически гарантированна.
Она вернулась домой на костылях. В квартире — бардак. Раковина забита посудой, мусорное ведро переполнено.
— Мы тут без тебя, как без рук, — виновато улыбнулась Оля. — Никак не могли выбрать день, чтобы всё разобрать.
Татьяна молча взялась за уборку. Через два часа она уже стояла у плиты, помешивая суп.
Через месяц пришло письмо: задолженность за коммуналку.
Татьяна офигела.
— Оля! — позвала из кухни. — Это что ещё за долг?
— Мам, ну… — дочка наморщила лоб, — ты же в больнице была. Я думала, ты ее в больнице с телефона оплачиваешь. А потом у меня… ну, ты знаешь, с деньгами напряженка.
Отвела глаза:
— Щас закроем. У меня аванс будет.
Аванса не было. Через две недели пришло второе письмо — с предупреждением.
Татьяна дрожащей рукой полезла в шкаф за конвертом, где лежали «на чёрный день» — тридцать тысяч, отложенные из репетиторских. Заплатила сама.
Ночью не спала. Мысли крутились: «Коммуналка на мне, еда на мне, лекарства на мне. Оля живёт как квартирант, только не платит. Кирилл… Кирилл, ладно, ещё подросток. Но что дальше?»
Однажды в гости зашла соседка Галина Ивановна, её ровесница.
— Таня, — с порога начала, — ты завещание‑то оформила? Сейчас время такое, надо всё по уму делать.
— Да что там делить, — отмахнулась Татьяна. — Квартира Оли с Кириллом, кому ещё.
И сама задумалась: «А правда — кому?»
Галина Ивановна между делом сказала:
— Вот у меня сын зарабатывает хорошо, не нуждается. Так я половину квартиры завещала дочке от племянницы. Она одна всё тянет, от матери своей у нее ничего, кроме страданий. А ребёнок - золотой.
Эта фраза засела у Татьяны в голове.
«А что, кроме Оли и Кирилла, на свете нет больше никого? — думала она позже. — У меня, между прочим, есть ещё сестра двоюродная, племянница Марина, которая меня реально за человека держит, а не за банкомат».
Марина действительно часто звонила, навещала, помогала с больницей, когда Оле было «некогда».
На кухне, вечером, когда Оля снова попросила денег.
— Мам, мне нужно двадцать тысяч, — сказала, наливая себе чай. — Зарплата накрылась, директор сволочь. Кириллу ботинки купить, в школу сдать, и мне лекарства.
— Оля, — вздохнула Татьяна, — я месяц как из больницы вышла, сама на лекарства трачу. У меня нет двадцати лишних.
— Да ладно, — фыркнула дочь. — Не прибедняйся. Ты всегда говорила, что у тебя «что‑то отложено». Вот и достань. На что ты там всё копишь, а?
Татьяна почувствовала, как внутри закипает.
— Я коплю, чтобы в старости не побираться, — резко ответила. — А не финансировать твои дыры в бюджете.
— То есть внучку тебе не жалко? — Оля вытащила тяжёлую артиллерию. — Он у тебя один. Ты что, ему долги одни оставишь?
— Я ему ещё ничего не обещала, — неожиданно для себя сказала Татьяна.
Оля замерла.
— В смысле — «не обещала»? — голос задрожал. — Мам, ты что несёшь? Ты всегда говорила, что квартира — наша. Что «детям всё». А теперь что? Решила дом престарелых себе купить?
— А вот это уже хамство, — Татьяна стукнула по столу. — Про дом престарелых.
Глаза сузились:
— И да. Это моя квартира. Моя. Вы в ней живёте десять лет и ни разу не заплатили ни копейки за свет.
— А зачем ты еще нужна, как не нам помогать? — выдала Оля.
После этих слов Татьяна как будто обледенела.
— Вот сейчас, Оля, ты лишила себя очень многого, — произнесла она тихо.
* * * * *
На следующий день она пошла наводить справки.
— Мне нужна консультация по завещанию, — сказала девушке в окошке. — И по дарственной.
Ей объяснили разницу: завещание можно изменить, дарственную сложнее оспорить, надо будет доплачивать налог, если не близкий родственник.
— А если я племяннице хочу долю подарить? — уточнила Татьяна. — Она мне как родная дочь.
— Можно, — кивнула девушка. — Но имейте в виду — дочь и внук всё равно будут наследниками по закону на оставшуюся часть.
Татьяна вечером позвала к себе Марину.
— Марин, — начала издалека, — ты ко мне как относишься?
— Как к второй маме, — удивилась та. — Тань, что случилось?
Татьяна рассказала. Про «зачем ты нужна», про долги, про больницу...
Марина вздохнула:
— Тётя Тань, да, Олька, конечно… мягко скажем, обнаглела. Но ты же знаешь: если ты мне чего‑то там подпишешь, меня родня сожрёт с потрохами.
— Родня меня уже сожрала, — усмехнулась Татьяна. — Я не предлагаю тебе сейчас радоваться. Я предлагаю юридически зафиксировать то, что я всё равно уже решила.
Марина растерялась:
— Ты хочешь мне квартиру отписать?
— Я хочу, чтобы Оля поняла: со мной так нельзя, — жёстко сказала Татьяна. — И чтобы у меня был хоть один человек, который не считает меня кошельком. Пускай это будешь ты. Пусть не всё, пусть часть.
Подумала и добавила:
— А Оле… Оле пусть будет урок.
Через месяц Татьяна оформила дарственную на одну треть квартиры на Марину. Остальная часть пока оставалась за ней. Юрист сказал:
— Закон не нарушаете. Вы собственник, имеете право.
Татьяна никому ничего не говорила. Жизнь шла. Кирилл сдавал экзамены, Оля устраивалась на новую работу.
Она надеялась, что до дочери новость дойдет не скоро.
Но дошло.
* * * * *
Оказалось, что Оля, покопавшись в документах (искала где‑то справку для работы), нашла копию дарственной на Марину.
— Мама, — влетела она вечером, — это что за бумага? Почему какая‑то Марина владеет частью моей квартиры?
— Это не твоя квартира, — спокойно ответила Татьяна. — Это моя. И Маринина — теперь тоже.
— Ты с ума сошла? — Оля побелела. — Тётя Марина нам кто? Да никто! Чужой человек! А я тебе кто? Я твоя дочь! Кирилл — твой внук!
— Дочь, которой от меня только деньги нужны, — напомнила Татьяна. — Внук, который считает, что борщ в кастрюле сам появляется.
Сжала губы:
— Я не обязана завещать вам всё.
— Я подам в суд! — взвизгнула Оля. — Я оспорю! Ты старенькая, тебя ввели в заблуждение!
— Попробуй, — устало сказала Татьяна. — У нас умственная отсталость по анализам не проходила. Всё я делала в здравом уме.
Кирилл, который до этого сидел в комнате с наушниками, вышел.
— Ба, — осторожно спросил, — а я что, теперь на улице буду?
У Татьяны ёкнуло. Всё‑таки внук.
— Ты нет, Кирилл. Куда ж я тебя дену, — сказала мягче. — Но тебе полезно знать: квартира — это не автоматически «моё». Это чья‑то чужая жизнь, чей‑то труд.
Дальше было некрасиво.
Оля позвонила всем родственникам: брату Татьяны, племянникам, соседям.
— Мама с ума сошла! — рыдала в трубку. — Она чужим людям квартиру отдаёт! Я что ей, не дочь ей больше?
Татьяне перезванивали:
— Таня, ты как так? Это же ребёнок твой! Какому‑то чужаку оставишь, а она на улицей?
Татьяна объясняла каждому: «Чужак» — это Марина, которая её возила по врачам, когда Оле было «некогда». Которая привозила продукты, когда Оля забывала, что у матери нет сил стоять в очередях.
— Это моя благодарность, — говорила она.
Оля в ответ на это однажды прямо заявила:
— Ладно. Раз ты такая, оформляй всё на свою Марину, а мы съедем. Не будем тебе мешать наслаждаться старостью.
— Съедьте, — неожиданно легко произнесла Татьяна. — Квартирку снимите. Поймёте, какого это — платить.
Оля дернулась.
— Мам… — в голосе впервые за долгое время проскользнул страх. — А если мы не потянем?
— Ты ж взрослая, Оль, — устало ответила Татьяна. — Пора уже учиться тянуть. Хотя бы свою жизнь.
В итоге до реального «выселения» дело не дошло. Оля поорала, поплакала, но осталась. Судиться передумала: юрист знакомый сказал, что шансов мало — мать вменяема, права не нарушены.
Отношения стали холоднее. Оля с Мариной почти перестала здороваться, Кирилл сторонился тёти, но к бабушке относился по‑прежнему.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...