Что‑то, что перевернёт их с Артёмкой жизнь…
Стук в дверь медпункта раздался в 18:45. Алёна уже натягивала куртку, собираясь уходить. Она вздрогнула, обернулась.
За стеклянной дверью стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в дорогой кожаной куртке. По виску у него текла кровь, пачкая воротник.
Алёна открыла дверь.
— Простите, вы ещё работаете? — Голос мужчины был низким, чуть хрипловатым.
— Авария. Машина в кювет. Можете обработать?
— Проходите. — Алёна кивнула на кушетку, достала из шкафчика перекись, бинты, вату. Автоматически, без лишних слов — так, как учили.
Рана неглубокая — рассечена бровь. Повезло, что не задет глаз.
Мужчина сел на край кушетки, и Алёна впервые разглядела его лицо. Под сорок, может, чуть меньше. Тёмные волосы с проседью на висках, глубокий шрам над левой бровью — старый, давно зажил. Глаза — серые, очень светлые, усталые.
— Глеб Соловьёв, — представился он, морщась, когда она прижала к виску вату с перекисью. — Спасибо, что не отказали.
Алёна замерла. Вата выскользнула из пальцев, упала на пол.
Соловьёв! Глеб Соловьёв.
— Простите, — мужчина наклонился, поднял вату, протянул ей. — Я что‑то не то сказал?
Она молча взяла вату, выбросила в мусорное ведро, достала новую. Пальцы дрожали так сильно, что едва удерживали пинцет.
Дышать стало тяжело. Воздух застревал где‑то в горле, не доходя до лёгких.
— Вы из Ольховки? — спросил Глеб, глядя на неё внимательно. — Извините, если бестактно, но вы случайно не знаете Веру Ветрову? Она жила здесь лет пять назад. Работала няней.
Алёна остановилась, держа в руке пинцет с пропитанной кровью ваткой.
Мир вокруг сузился до размеров этого крошечного медпункта: две кушетки, шкаф с лекарствами, запах спирта и йода. И этот человек — Глеб Соловьёв, который не знает… который пришёл сюда просто так, по случайности, и спрашивает про Верочку, будто она всё ещё жива.
— Вера умерла, — сказала Алёна, и голос её был холодным, чужим, будто не ей принадлежал. — Четыре года назад. При родах.
Тишина — долгая, тяжёлая, невыносимая.
Глеб побледнел, схватился за край кушетки — костяшки пальцев побелели.
— Что? — выдохнул он. — Нет, нет, это не может быть правдой…
— Правда? — Алёна отвернулась, начала складывать бинты обратно в шкафчик — просто чтобы не смотреть на него.
18 декабря. Ровно четыре года назад.
Глеб закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от чего‑то ещё.
Алёна стояла спиной к нему и ждала. Ждала, что он встанет и уйдёт, и она больше никогда его не увидит, и жизнь пойдёт дальше по накатанной колее.
Но он не ушёл.
— Я не знал, — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Клянусь вам, я не знал.
Алёна обернулась. Глеб опустил руки. Лицо его было мокрым от слёз, красным, искажённым.
— Это было в конце 2017‑го, — заговорил он сбивчиво, задыхаясь. — Я… Я переживал разрыв с невестой. Она изменила. Я пил тогда, много пил. Был несчастен, зол, не контролировал себя.
Вера работала няней у моей матери. Она была рядом, утешала, слушала. Дважды между нами что‑то было. Дважды… Господи, я был пьян, я не понимал, что делаю. — Он смотрел на неё, умоляя поверить. — Потом она исчезла. Мать сказала, что уволилась, уехала. Я не искал, думал — забудется.
А месяц назад мать попала в больницу. Перед операцией созналась, сказала, что Вера приходила беременная. Что она, мать, решила, будто девушка хочет денег, выгнала её, дала пять тысяч на аборт. — Голос его сорвался.
Алёна слушала, и внутри неё поднималась такая ярость, такая всепоглощающая злость, что руки сами собой сжались в кулаки.
— Был ребёнок, — произнесла она ледяным голосом. — Мальчик. Артём. Ему четыре года. Я его опекун.
Глеб замер. Смотрел на неё, не моргая, будто не понимая слов.
— Сын, — прошептал он. — У меня есть сын?
— У вас ничего нет, — Алёна шагнула к нему, и весь накопленный за четыре года гнев вырвался наружу. — Никаких прав. Ваша мать убила мою сестру.
Слёзы полились сами собой — горячие, горькие.
— Вера боялась врачей после того, как её выгнали, как с ней обошлись. Она рожала дома, на кухонном столе, понимаете? Я принимала роды сама. Она кричала, звала вас: «Глеб, помоги! Глеб, больно!» Она умирала на моих руках и звала вас. А вас не было…
Глеб стоял, не пытаясь оправдаться. Слёзы текли по его лицу, капали на пол, но он молчал.
Алёна видела: он не спорил, не отрицал — просто принимал.
— Уходите, — сказала она, открывая дверь. — Уходите и не возвращайтесь.
Глеб медленно встал с кушетки, пошёл к выходу. На пороге остановился, обернулся.
— Я виноват, — тихо сказал он. — Во всём виноват. Но он… он мой сын. Я приеду завтра. Пожалуйста, не отказывайте мне. Пожалуйста.
И вышел в холодную декабрьскую ночь, оставив за собой запах кожи, крови и чего‑то ещё — отчаяния, которое Алёна почувствовала даже сквозь свою злость.
Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Рыдала, уткнувшись лицом в колени, — так, как не плакала даже в ту ночь, когда Верочка умерла. Потому что тогда нужно было быть сильной ради Артёмки. А сейчас… сейчас она могла позволить себе сломаться.
Ангелы плакали. И Алёна плакала вместе с ними.
Ночь не кончалась.
Алёна ходила из угла в угол по маленькой комнате: от окна к двери, от двери к печке, от печки — обратно к окну. Половицы поскрипывали под ногами, часы на стене отсчитывали минуты с занудным упорством, а сон не приходил.
В голове крутилось одно: «Он заберёт Артёмку. Приедет завтра, послезавтра — и заберёт. У него деньги, положение, права. А у меня — опека. Бумажка… Ничего».
Артёмка спал в соседней комнате, посапывая в темноте. Алёна заглядывала к нему каждые полчаса — просто посмотреть, убедиться, что он здесь, что дышит, что не исчез.
Страх был иррациональным, животным. Будто стоило ей отвернуться — и мальчик растворится в воздухе, как Верочка тогда, четыре года назад.
В пять утра, когда за окном только начало сереть, в дверь постучали. Алёна вздрогнула, накинула платок, открыла.
На пороге стояла Пелагея Степановна — маленькая, сухонькая, закутанная в старенькую шаль. В руках держала кастрюльку, от которой шёл пар.
— Не спала, доченька? — Старушка вошла, не дожидаясь приглашения, поставила кастрюлю на стол. — Глаза‑то красные. Плакала?
Алёна хотела соврать, но не смогла. Пелагея Степановна знала её с детства. Растила после смерти родителей — вместе с Верочкой.
— Видела насквозь… Он пришёл, — выдохнула Алёна, садясь на лавку. — Отец Артёмки. Глеб Соловьёв. Тот самый, которого Верочка звала перед смертью.
Пелагея охнула, перекрестилась:
— Господи, как же так?
— Он не знал, — Алёна говорила быстро, сбивчиво, комкая край фартука.
— Мать его выгнала Верочку, дала денег на аборт. Он узнал только месяц назад. И теперь… Теперь он хочет увидеть Артёмку. Хочет быть отцом.
Она замолчала, сглотнула, потом продолжила тише:
— А я? Я боюсь, Пелагея Степановна. Он заберёт его. У него всё есть — деньги, квартира в городе. А я что? Развалюха эта, медпункт. Зарплата — гроши. Он заберёт, и я останусь одна. Как тогда…
Голос сорвался. Слёзы полились снова, хотя казалось — уже выплакала всё до дна.
Пелагея подошла, взяла её лицо в сухие морщинистые ладони — крепко, властно.
— Слушай меня, Алёнушка, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Слушай и запоминай. Любовь не делится, она множится. Понимаешь? Ты для Артёмки — мать. Была и будешь. Никто это не отнимет. Ни деньгами, ни правами.
Она вытерла Алёнины слёзы краем платка.
— Ты вставала к нему по ночам, лечила, кормила, учила ходить, говорить. Это кровь твоя в нём, пусть не биологическая. Это любовь твоя.
Пелагея сделала паузу, потом добавила:
— А отец мальцу нужен. Посмотри, как он спрашивает про папу. Сердце кровью обливается, правда ведь? Дети жестокие, дразнят. Ему одному тяжело.
— Но я…
— Дай человеку шанс, — перебила Пелагея. — Проверь его. Коли хороший — Артёмке на пользу будет. Коли подлец — выгонишь. Ты баба сильная, справишься. А если сразу дверь захлопнешь, как жить потом будешь? С этим страхом, с этой злостью? Верочка бы так не хотела.
Алёна уткнулась лицом в плечо старушки и расплакалась по‑настоящему — навзрыд, по‑детски. Пелагея гладила её по спине, качала, как маленькую.
— Я так боюсь, Пелагея Степановна. Так боюсь.
— Знаю, доченька, знаю. Но страх — не причина отказываться от счастья. Ни твоего, ни Артёмкина.
Глеб приехал в полдень.
Алёна услышала звук мотора — не такой, как у стареньких «Жигулей» и «УАЗиков», что ездили по селу. Глухой, дорогой рык. Она выглянула в окно.
Чёрный внедорожник остановился у ворот. Глеб вышел, постоял, глядя на дом, потом решительно открыл калитку.
Алёна встретила его на пороге медпункта.