Для кого как, а для меня самое удивительное, что на протяжении стольких лет ему не надоедало писать одну и ту же «модель» — Самойлову. У него автопортретов значительно меньше, чем картин, где возникают черты облика графини. Что она удивительным образом отвечала его представлениям о женской красоте — понимаю. Поэтому портреты очаровательной графини и стали одними из лучших творений художника. Или он писал Юлию Павловну исключительно потому, что страстно любил её? Правда, в жизни она была несколько далека от идеала — и ветреная, и взбалмошная, и потворствующая малейшему своему капризу. В образе Вирсавии она была прекрасна, а в реальности в минуту недовольства графиней художник запустил в «Вирсавию» на полотне сапогом и прорвал холст.
Картина с изображением восточной девушки пленительной красоты, которая, согласно библейской притче, помутила разум самого царя Давида, написана в 1832 году. Посетив Третьяковскую галерею, в собрании которой «Вирсавия» находится, легко убедиться, что произведение, как это часто бывало у Брюллова, не закончено. По какой-то причине нижняя часть полотна осталась непрописанной: вода в мраморной купальне лишь обозначена, фактура водной поверхности не проработана. Однако это не мешает картине считаться одной из самых лучших работ в живописи выдающегося русского мастера.
Обычно искусствоведы, восхищаясь мастерством цветопередачи художника, специально обращают внимание на необыкновенную белизну кожи Вирсавии. И, находя смелым такое цветовое решение, добавляют, мол, чтобы ещё больше подчеркнуть нежность и белизну кожи будущей царицы, Брюллов поместил рядом чернокожую служанку. Служанка с восхищением смотрит на свою хозяйку, которая будто освещает всё окружение своей красотой.
Оспаривать чувства служанки к своей хозяйке нам негоже. Полагает она, а вместе с ней сам Карл Брюллов, что та, кто станет матерью легендарного царя Соломона, будто освещает всё окружение своей красотой, — значит, так оно и есть. Но у вас никаких при этом вопросов не возникает? Ведь пишется Вирсавия, как известно, с Юлии Самойловой. А её кожа не отличалась необыкновенной белизной. При взгляде на неё не возникало сомнений, что в её жилах течёт итальянская кровь. Смугленькой она была. А если использовать понятия колористики, то у неё был необычный тон кожи оливкового цвета.
Можно убедиться в том, взглянув на «Портрет графини Ю.П. Самойловой с воспитанницей Джованниной и арапчонком». Вопрос: случайна эта очевидная метаморфоза? Полагаю, нет. Но она возвращает нас к теме, уже звучавшей: Юлия Павловна для художника Брюллова — это прежде всего любимый им тип женщины, который он изображал на совершенно разных полотнах — отчего многие черноокие красавицы у него похожи друг на друга. Реальную, живую, во плоти он любил как мужчина. А как художник глядел на неё как на модель. Такой «подход» позволял ему, даже рисуя её портрет, соединять существующее на самом деле и возникающее лишь в его воображении. Это могло касаться тональности облика, отдельных деталей очертания фигуры… В «Вирсавии» ему потребовалось «поиграть» цветом, и он смуглое тело превратил в белоснежное.
Можно сравнить: через три года Питер Пауль Рубенс напишет «Вирсавию у фонтана» (1835, Дрезденская картинная галерея). Великий мастер изображения женского тела сотворит свой канон красоты. Юная Елена Фоурмен, с роскошными формами женщина, на которой он женился после того, как долго не мог забыть покойную жену, подарила стареющему мастеру период нового расцвета. Что мы видим на картине? Золотые пряди волос госпожи, смуглая кожа служанки и тёмно-шоколадная — негритёнка подчёркивают жемчужный цвет тела красавицы. Оно кажется тёплым от цветных бликов, падающих от красного покрывала, а мех чёрной мягкой шубки оттеняет нежность кожи. Какая в реальности была кожа у Елены Фоурмен в молодости: белая, слегка смуглая, и впрямь жемчужного оттенка? можно только гадать. Но Рубенс захотел представить её именно такой, какой мы видим, с разницей цвета на лице, на груди, на ногах и с игрой света на разных частях тела.
Как Самойлова глядела на собственные превращения, которые, конечно, ей были хорошо «видны»? Позволяла любимому человеку вытворять, что ему захочется? Уступала мужчине, потому что любовь была взаимной? Будь она обычной моделью, с которой после сеанса художник мог позволить на время интимные отношения, её интересовали бы его мужские достоинства. Но Юлию в человеке творческом интересовало не только и не столько мужское начало, сколько само творчество. Талантлив этот Брюллов или нет? Что-что, а это она могла понять без посторонних подсказок. Понять и добавить ему вдохновения.
Кстати, несколько слов о вдохновении. «Вирсавия» пишется Брюлловым в самый напряжённый период его работы над «Последним днём Помпеи». Явление, хорошо известное в психологии творчества: наступают моменты, когда творцу требуется отдохнуть, на какое-то время переключиться, чтобы потом с новыми силами опять взяться за прерванное, отложенное на время дело.
Обратитесь к своей памяти, и вы легко припомните массу житейских случаев, когда на выручку приходило следование истине: смена деятельности всегда полезна. Для художника такой сменой оказывается обращение к другому сюжету, другой технике, другому образу. «Вирсавия» была для Карла Брюллова именно таким переключением.
Чуть ранее эта же «функция» выпала на картину «Мать, просыпающаяся от плача ребёнка» (1831). Да, Юлии Павловне не суждено было стать матерью. Но две воспитанницы у неё были. И ничто не мешало художнику представить её в роли матери. Это опять же было одним из «превращений», какие постоянно проделывал с ней Карл Брюллов. Если вдуматься, оно ничем не отличалось от тех, что мы видим на полотне «Последний день Помпеи». Вот она, напомню, ключевая фигура: мать, привлекающая к себе дочерей (двух девочек, похожих на её воспитанниц); мать, упавшая с колесницы, лежащая на мостовой и рядом с ней живой ребёнок; мать, одной рукой прижавшая к груди младенца, а другой обнявшая малыша постарше; молодая женщина с кувшином на голове, стоящая слева от художника, в котором Карл Павлович изобразил себя (некоторые считают, что и женщина, изображённая справа от Брюллова, — тоже «производное» от Юлии Самойловой, пятое по счёту. Тогда выходит, что Брюллов изобразил здесь себя между двумя ликами Юлии).
В трёх трагических сценах Брюллов безжалостно рисует Самойлову в роли матери. Каково это было Юлии Павловне? Мне кажется, на этот вопрос есть ответ, данный самой графиней Самойловой. Обычно эти слова, написанные ею Александру, брату Карла Брюллова (цитируемые с превеликим удовольствием буквально каждым, кто упоминает о любовной связи между великим художником и обворожительной графиней) преподносятся как нечто такое, что сопутствовало их экстравагантному и скандальному беспутству. И почему-то никто не увязывает их с психологией отношений в паре, где мужчина — гениальный художник, а женщина — редкий случай, способная понять, с кем она имеет дело.
Произошло это уже после смерти художника, когда она попросила Александра передать ей написанный Брюлловым её портрет. Тот потребовал с неё расписку, добавив, что таковы правила. Тогда-то и последовал раздражённый ответ графини, знакомый большинству из исторического эссе Валентина Пикуля «Удаляющаяся с бала»:
«Ax, оставьте! Поймите, что между мною и великим Карлом ничего не делалось по вашим правилам... Правила могли существовать для всех, но только не для меня и не для Карла!»
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 293. Война войной, а женщины, как и царский обед, по расписанию
Эссе 251. Пушкин: «Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен»