В начале 1812 года Зинаида родила сына, и у неё случилась тяжёлая затяжная послеродовая депрессии, которую её современники назвали «временным помешательством». Поправляться княгиня начала лишь к осени, но только-только пришла в себя, как государь, будучи непосредственным участником военной кампанию 1813 и 1814 годов, внезапно решил пригласить жён трёх своих генералов присоединиться к его свите в качестве «малого женского двора». Вызваны были и первыми прибыли княгиня Зинаида с маленьким сыном и её золовка* княгиня Софья Григорьевна Волконская. Кто оказался третьей дамой, по сию пору остаётся неизвестным, что надо признать показательным. Судя по всему, сама затея была предпринята ради появления подле государя именно княгини Зинаиды. Поэтому второй приглашённой женщиной становится её золовка, княгиня Софья Волконская, сестра будущего декабриста С.Г. Волконского и малороссийского наместника Н.Г. Волконского. Её муж, Пётр Михайлович Волконский**, и Александр I в то время были близкими людьми в самом узком кружке императорской четы.
* Золовка — сестра мужа.
** Он находился при государе в звании начальника главного штаба.
Необходимо заметить, что, в отличие от других многочисленных романов Александра I, его интимная связь с княгиней Волконской не была предметом живого интереса современников. Они лишь отмечали, причём, с особенной осмотрительностью, что «царь находил удовольствие в беседах с княгиней Волконской» и что он «любил отдыхать от своих военных и политических обязанностей в её обществе». Что касается личных бумаг Александра I в императорском архиве, то они были уничтожены. Отсутствие надёжных источников предопределило массу догадок и фантазий по поводу отношений Зинаиды Волконской с императором Александром I. Интерес к ним не иссякает уже два столетия.
Единственным источником сведений, который позволяет частично прояснить сложившуюся тогда ситуацию, являются несколько писем царя к княгине, волею судеб оказавшихся в библиотеке Гарвардского университета (США). Однако даже они позволяют воссоздать лишь приблизительный характер отношений между императором, которого устраивало изредка наслаждаться обществом удивительной женщины, вызывавшей внимание окружающих, и княгини, которая меньше всего была озабочена демонстрацией своего чувства романтической влюблённости.
Война войной, а женщины, как и царский обед, по расписанию. Александр I не забывал красиво, на показ, развлекать себя в заграничном походе 1813—1814 годов. В начале 1813-го русская армия мирно заняла Варшаву. В апреле император вместо умершего М.И. Кутузова назначил главнокомандующим П.X. Витгенштейна. С севера шведы и пруссаки двигались к Берлину. Осенью произошло сражение у Лейпцига, которое продолжалось три дня. Оно вошло в историю как «битва народов» и закончилось тяжёлым поражением наполеоновской армии. С боями она отступила на территорию Франции. 1 января 1814 года русская армия перешла Рейн. Зимняя кампания союзников нацеливалась на столицу Франции. Шаг за шагом русская армия шла к Парижу.
Российский император, который находился при действующей армии, уже подбирал триумфальные слова. Как никто другой, он прекрасно сознавал, что лучший экспромт тот, который подготовлен заранее. Его Александр I произнесёт после капитуляции Франции, подводя черту под десятилетием кровавых войн и жестоких испытаний, из которых Россия вышла с триумфом:
«Победа, сопровождая знамёна наши, водрузила их на стенах Парижа. При самых вратах его ударил гром наш. Побеждённый неприятель протягивает руку к примирению! Нет мщения! Нет вражды! Храбрые воины, вам, первым виновникам успеха, принадлежит слава мира!.. Вы снискали право на благодарность Отечества — именем Отечества её объявляю».
Всё это время жена князя Волконского следовала за армией. И Александр I посылал мужа Зинаиды (благо, он находился при Главной квартире) отвозить ей любовные письма и записки. Причём часто в письмах император не стеснялся насмешливо называть князя Никиту, выступающего в роли посыльного, «обычным курьером» («courrier ordinaire»), «курьером в лихорадке», «горячечным курьером» или «ваш мужчина».
Сочтёте, что передавать любовные послания царя собственной жене унизительно и противно? Да нет, всё проще; тогда подобное было в порядке вещей — такое вот время. И один из самых красивых и хорошо воспитанных мужчин, молодой монарх, путешествовавший вместе со своей армией по всей Европе и танцевавший на всех балах с первыми красавицами того времени, следовал привычному порядку.
Нельзя сказать, что он любил женщин. Однако, имея в своём распоряжении на протяжении не только дня, но даже и ночи, женщин, которые отвечали ему полной взаимностью, Александр Павлович, точно балуясь, артистически преподносил окружению свои разнообразные даже по форме романы. В пересечении множества взглядов и суждений они выглядели демонстрацией вечных устоев империи. Свита обоих полов по-прежнему находила наместника Бога обаятельным, тогда как венценосец уже сутулился, пользовался лорнетом, начал плешиветь и стало заметно, что он несколько глуховат.
Поддержание имиджа правителя, в чьих руках «судьба всего мира», заставляло его выстраивать причудливые логические цепочки поведения. Он присутствовал на линии боевых действий, желал участвовать в разработке военной и дипломатической стратегии и неделями мог не отвечать на самые срочные депеши своего канцлера Η.П. Румянцева. Он жаловался:
«Я могу сказать, что поистине не имел в своём распоряжении не только дня, но даже и ночи. Добавьте к этому, что только однажды я провёл два дня подряд на одном месте, и теперь мы постоянно в движении».
И обременённый походными заботами тем не менее умудрялся писать длинные письма княгине Волконской и навещать её при первой возможности. Бывало, в письмах он давал детальное описание сражений, приводя точные цифры приобретений и потерь сражающихся армий. Такие это были образцы любовной переписки. Порой царь по-рыцарски посвящал победы русского оружия княгине и тут же радовался тому, что они дают возможность после этого увидеться и провести с ней ночь.
Тут, не знаю, как кого, а меня не покидает ощущение, что само желание заняться чтением чужих писем, можно посчитать дурным тоном. Честно говоря, возникают сомнения. Во-первых, сам жанр повествования о судьбе человека, когда автор берётся перелистывать страницы чужой жизни, чем отличается от попытки заглянуть в замочную скважину и подсмотреть, что делается за закрытой дверью? Во-вторых, насколько допустимо предлагать читать чужие письма? Ведь ни одна, ни другая сторона переписки никого из нас лезть в эту интимную сторону их жизни не приглашала. В-третьих, один мой приятель рассказывал, как он спрашивал свою учительницу литературы: если чужие письма читать нельзя, то почему мы изучаем любовные письма Пушкина? Ответа не было. Вот и у меня ответа нет, но письма Александра I, адресованные им княгине Волконской, ворошить я без какого-либо умиления затеваю.
Чего в этих царских словах больше: горечи, вдохновения, лукавого изящества, игры, чувства, изысканной любезности, мысли, пусть каждый решает сам. Я помещу здесь лишь малую толику из написанного им, небольшие выдержки из нескольких посланий.
Йевер, 14 мая 1813 г.
«Если благие намерения и вознаграждаются когда-либо, то Ваше очаровательное письмо и стало той наградой, что могла доставить мне вдали от Вас, княгиня, наибольшую радость. <…> Желая успеха нашей армии, я столь же искренне желаю, чтобы он дал мне возможность как можно скорее увидеться с Вами. А пока сохраните для меня местечко в Ваших воспоминаниях, что очень дорого для меня, <…> Примите уверения в моей почтительной и столь же искренней привязанности.
А<лександр>.»
Петерсвальдау, 28 мая 1813 г.
«...Вы не можете не знать, что с того самого момента, как я познакомился с Вами, я всегда очень высоко ценил всё, что исходит от Вас. И всё это стало для меня ещё более ценно, когда я стал Вам ближе. Я надеялся только на некоторую благосклонность с Вашей стороны, и Ваше восхитительное письмо исполнило все мои желания.
Я боялся, что чувство, в котором я признался Вам, встревожит Вас, но, хотя меня самого и успокаивала твёрдая уверенность в его чистоте, я очень хотел, чтобы и Вы были покойны. Ваше письмо развеяло мои тревоги и доставило мне тем самым много радости. Ваша приветливость — вот всё, на что я считаю себя вправе рассчитывать. Вы говорите, что моё письмо было адресовано Вашему сердцу и что оно им было получено. Позвольте же и это письмо, которое мне столь дорого, отправить в тот же адрес. Оно продиктовано моим сердцем, которое, признаваясь в живом интересе и искренней привязанности к Вам, не таит ничего, в чём оно могло бы себя упрекнуть: более того, я громко признаюсь в своих чувствах не только перед всей вселенной, но и перед Вашим мужем. Это письмо привезёт Вам Ваш супруг (sic), и я не боюсь, что он может его прочесть. Простите мне этот невольный порыв. Мне необходимо было показать Вам, как я чувствую. Я не вижу в этом ничего недостойного, что я должен был бы от Вас скрывать. <…> А пока не забывайте меня совсем и знайте, что сердце моё и душа принадлежат Вам навеки.
А<лександр>.»
Лейпциг, 10 октября 1813 г.
«<…> Вернёмся к Вашему милому письму. — Оно было бы абсолютно восхитительным, если бы не заканчивалось богохульством: «Не забыли ли Вы меня?» — пишете Вы! — Одна только мысль об этом с Вашей стороны уже большая несправедливость ко мне, от которой я, как мне кажется, должен был бы быть защищён?
Примите мою благодарность за всё, что получило оценку в виде Ордена Подвязки и что Вы так любезно цените во мне. Не думая, что вполне его достоин, я полностью разделяю Ваши взгляды на рыцарство, и всегда предпочитал эти принципы; чувствовать с таким пылом всё, что исходит от прекрасной и любимой женщины, — и есть основание для получения этого ордена, и я осмеливаюсь претендовать только на это. Больше чем когда-либо благоволите верить, что я на всю жизнь Ваш сердцем и душой, и я сказал бы также: Позор тому, кто дурно об этом подумает, Ноni soit qui mal y pense.
А<лександр>.»
Спустя неделю после этого письма после некоторой разлуки произошла их новая встреча, которой царь остался вполне удовлетворён, и это позволило ему высказаться без всяких метафор:
«Эти моменты никогда не сотрутся из моей памяти».
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 277. Добрая бабушка уже посылала в его апартаменты фрейлин, искушённых в любовных утехах
Эссе 35. К кому обращено знаменитое восьмистишие «Я вас любил…»?