Спустя годы М. П. Погодин в воспоминаниях о Шевырёве воспроизвёл детали своей первой встречи с вернувшимся «из псковского заточения» поэтом:
«Семейство Пушкиных было знакомо и, кажется, в родстве с Веневитиновыми. Чрез них и чрез Вяземского познакомились и все мы с Александром Сергеевичем. Он обещал прочесть всему нашему кругу «Бориса Годунова», только что им конченного. Можно себе представить, с каким нетерпением мы ожидали назначенного дня. <…> Октября 12-го числа поутру, спозаранку, мы собрались все к Веневитинову (между Мясницкою и Покровкою, по дороге к Армянскому переулку), и с трепещущим сердцем ожидали Пушкина. Наконец в двенадцать часов он является.
Какое действие произвело на всех нас это чтение, передать невозможно. До сих пор ещё — а этому прошло сорок лет — кровь приходит в движение при одном воспоминании. Мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть. Учителем нашим был Мерзляков, строгий классик. Надо припомнить и образ чтения стихов, господствовавший в то время. Это был распев, завещанный французскою декламацией, которой мастером считался Кокошкин и последним, кажется, представителем был в наше время граф Блудов. Наконец надобно представить себе самую фигуру Пушкина. Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства — это был среднего роста, почти низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками, с приятным голосом, в чёрном сюртуке, в тёмном жилете, застёгнутом наглухо, в небрежно завязанном галстуке. Вместо языка Кокошкинского мы услышали простую, ясную, внятную и вместе пиитическую, увлекательную речь. Первые явления мы выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием просто всех ошеломила. Что было со мною, я и рассказать не могу. Мне показалось, что родной мой и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена: мне послышался живой голос древнего русского летописателя. А когда Пушкин дошёл до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков: «Да ниспошлёт господь покой его душе, страдающей и бурной», — мы все просто как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У кого на глазах слёзы, у кого улыбка на губах. То молчание, то взрыв восклицаний, например, при стихах Самозванца;
Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,
Вокруг меня народы возмутила
И в жертву мне Бориса обрекла.
Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления. <…> Пушкин одушевился, видя такое своё действие на избранную молодёжь. Ему было приятно наше внимание. Он начал нам, поддавая пару, читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал ночью по Волге, на востроносой своей лодке, и предисловие к «Руслану и Людмиле», тогда ещё публике неизвестное:
У лукоморья дуб зелёный,
Златая цепь на дубе том;
И днём, и ночью кот учёный
Там ходит по цепи кругом;
Идёт направо — песнь заводит,
Налево — сказку говорит...»
Кстати, возвращение Пушкина отмечала не только первопрестольная. Столичный Санкт-Петербург тоже внёс свою лепту в празднование по поводу прощения грешного поэта. По свидетельству Вяземского, 5 сентября в ходе коронационных торжеств на сцене петербургского Большого театра был представлен балет «Руслан и Людмила» по поэме Пушкина. В театре присутствовал Пётр Вяземский, о чём на следующий день князь написал жене: «Со вчерашнего вечера я здесь; никого ещё не видал, кроме балета “Руслан и Людмила”».
В Москве один триумфальный приём следовал за другим. И Пушкин так устал наслаждаться своей свободой и обществом, что через месяц после окончания «ссылки» захотел отправиться «вольным в покинутую тюрьму» и провёл в Михайловском около месяца, отдыхая от городских «разносолов» и приводя в порядок рукописи, библиотеку, мысли.
Вернувшись в Москву, Пушкин пробыл там до весны 1827 года. Затем перебрался в Петербург и опять, как сообщил Дельвигу, «убежал в деревню, почуя рифмы». Оттуда поэт писал своему другу: «Я в деревне и надеюсь много писать ... вдохновенья ещё нет, покамест принялся я за прозу».
Более двух месяцев деревенской жизни Пушкин отдал работе над своим первым опытом в прозе — историческим романом «Арап Петра Великого». Насчёт вдохновенья он, конечно, слегка присочинил, потому что тогда же им написано несколько стихотворений, среди которых «Поэт», и начата Глава седьмая «Евгения Онегина».
Далее приезжал в Михайловское периодически, чтобы писать там, где ничто его не отвлекало. По воспоминаниям М. И. Осиповой, жаловался: «Господи, говорит, как у вас тут хорошо! А там-то, там-то, в Петербурге, какая тоска зачастую душит меня!»
Забегая вперёд, майский 1835-го года приезд в Михайловское даже породил желание поэта переселиться из Петербурга в деревню. Он решит добиваться отставки и написал письмо Бенкендорфу, в котором просил у царя на то разрешение. Однако «плюнуть на Петербург да удрать в деревню» не удалось. Получено согласие лишь на четырёхмесячный отпуск. И он воспользовался этим: 7 сентября выехал в Михайловское.
Пора была благодатная: стояли ясные, тёплые дни расцвеченной красками деревенской осени. Вот только той осенью всё как-то с самого начала не заладилось. Уже в первом письме из Михайловского Пушкин сообщал жене, оставшейся в Петербурге, что «писать не начинал» и не знает, когда начнёт. Причину своей странной лени Пушкин назвал сам в письме Плетнёву: «Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен».
Мешали мучительные раздумья. О чём? «Вот о чём, — писал он жене, — чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода...»
Нет, на диване, конечно, целыми днями не валялся, продолжал работать над «Сценами из рыцарских времён», «Египетскими ночами», много читал. Для потомков тот приезд обернётся стихотворением «…Вновь я посетил», в котором Пушкин помянет старушку-няню, умершую в Петербурге семь лет назад, вспомнит два года изгнанничества, проведённых в этом уголке земли, где «поэзия как ангел утешитель» спасла его, и он «воскрес душой». В него он включит строки, которые самое время привести:
и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону,
Переменился я…
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст…
Вектор первых будет обращён в недавнее прошлое, вектор вторых пророчески заглянет в надвигающееся будущее.
Печальные события приведут Пушкина в Михайловское ещё в апреле 1836 года: он вёз гроб с телом матери для захоронения в Святогорском монастыре. О нескольких днях, которые он провёл здесь, почти ничего не известно.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—250) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 174. Это была величайшая личностная трагедия Поэта, который «в плоть одел слово “Человек”»
Эссе 175. Прав был Александр Сергеевич, когда вздохнул, что мы «ленивы и нелюбопытны»