— Ты вообще понимаешь, что несёшь? — я смотрела на свекровь, и меня словно кто-то льдом по спине провёл.
Нинель Фёдоровна стояла посреди моей кухни, и лицо у неё было такое, будто она только что съела что-то протухшее. Руки её дрожали, когда она протянула мне мятую бумажку.
— Вот, читай. Может, тогда поймёшь, почему я все эти годы к вам не приезжала.
Я развернула листок. Результаты какого-то медицинского анализа. ДНК-тест. Моё имя — Ксения Борисовна Травникова. Имя дочери — Ульяна. И внизу, крупными буквами: «Биологическое родство не подтверждено».
— Откуда... — язык будто онемел. — Это подделка. Ты что, совсем?
— Подделка? — свекровь хмыкнула. — Я два месяца копила на этот анализ. Волос твоей драгоценной дочурки взяла с расчёски, когда в прошлый раз была у вас. И твой. Думала, ошибка выйдет, что лаборатория дурацкая. Заказала повторный. Результат тот же.
Ноги подкосились. Я опустилась на стул, комната поплыла перед глазами. Двадцать лет. Двадцать лет я вставала по ночам к орущему ребёнку, ходила на родительские собрания, учила уроки, сидела в больницах. Двадцать лет Яна была моей. Моей единственной дочерью.
— Ты... ты специально приехала сюда с этим бредом?
— Бредом ты свою жизнь называешь, Ксюха. — Нинель Фёдоровна села напротив, лицо её было жёстким. — Я давно заметила. Ещё когда она маленькая была. Ни на тебя, ни на Семёна не похожа. Глаза другие, разрез лица другой. Думала, в деда пошла или в кого из дальних родственников. Но чем старше становилась, тем больше вопросов. А потом я вспомнила.
— Что вспомнила? — во рту пересохло.
— Ту медсестру. Как её... Эльвира, кажется. Помнишь роддом? Тот скандал был, когда ты рожала?
Роддом. Двадцать лет назад. Я рожала тяжело, почти сутки. Помню крики, помню, как меня перевели в другую палату среди ночи, потому что с роженицей рядом что-то случилось. Помню, как утром принесли спеленатый свёрток и положили мне на грудь. Моя девочка. Морщинистая, красная, орущая.
— Какой скандал? Не было никакого скандала.
— Был. — Свекровь достала телефон, ткнула пальцем в экран. — Вот, читай. Я в архивах газет копалась. Месяц назад начала.
На экране светилась заметка из районной газеты. Двадцатилетней давности. «В городском роддоме № 4 возбуждено уголовное дело по факту халатности медперсонала. В ночь с 15 на 16 марта 2005 года в родильном отделении произошла путаница с новорождёнными. Две женщины родили девочек с разницей в два часа. В результате нарушения протокола детей перепутали. Ошибку обнаружили спустя три дня».
Я читала и перечитывала эти строки. Перепутали. Три дня. Потом вернули. Значит, всё исправили? Значит, мне отдали мою дочь?
— Дальше читай, — свекровь кивнула на телефон.
«Семьи отказались от проведения генетической экспертизы, заявив, что узнали своих детей. Дело закрыто в связи с примирением сторон и отсутствием состава преступления».
— Узнали... — я подняла глаза на Нинель Фёдоровну. — Значит, это не про нас. Мы свою дочь узнали.
— Вот только анализ говорит другое. — Она забрала телефон. — И знаешь, что я ещё выяснила? Та вторая женщина, что рожала в ту же ночь... Она жива. Зовут её Жанна Карташова. Живёт в Солнцево.
Сердце бухнуло так, что я схватилась за грудь. Солнцево. Другой конец Москвы. Там я никогда не была.
— И что ты хочешь? — голос мой звучал чужим, металлическим. — Чтобы я поехала к этой... Жанне? Чтобы мы детьми обменялись, как в дурацком сериале?
— Я хочу, чтобы ты знала правду. — Свекровь встала. — А дальше — твоё дело. Но я своего сына в дураках держать не позволю. Он всю жизнь горбатится на эту девчонку, которая ему даже не родная.
— Семён знает? — меня затрясло.
— Нет ещё. Но узнает. Сегодня вечером. Он к восьми придёт.
— Ты не смеешь! — я вскочила, но Нинель Фёдоровна уже шла к двери.
— Смею. И скажу. Пусть сам решает, что с этим делать. — Она обернулась на пороге. — Двадцать лет, Ксюха. Двадцать лет ты воспитываешь чужого ребёнка. А где-то твоя настоящая дочь живёт. И ты о ней даже не думаешь.
Дверь хлопнула. Я осталась одна на кухне, сжимая в руке этот проклятый листок с анализом. В голове пульсировала одна мысль: Яна — не моя.
Нет. Не может быть. Это ошибка. Или подстава. Свекровь меня никогда не любила, вечно считала, что Семён женился не на той. Вот и решила отомстить, придумала всю эту историю.
Но анализ... Две разные лаборатории. Волосы. Результаты совпадают.
Телефон в кармане завибрировал. Яна. «Мам, я сегодня у Мирона остаюсь, нормально? Завтра с утра вернусь».
Мирон — её парень. Студент, хипстер с модной бородкой, который пишет стихи и мечтает стать блогером. Я его терпеть не могу, но Яна без памяти влюблена.
«Хорошо», — написала я. Руки тряслись так, что еле попала по буквам.
Яна. Моя девочка. Та самая, которую я качала на руках, когда у неё резались зубки. Та, что в пять лет читала стихи на утреннике в садике и путала слова, а я сидела в зале и плакала от умиления. Та, с которой мы выбирали платье на выпускной, спорили до хрипоты и потом мирились за мороженым в кафе на Арбате.
Не моя?
Я схватила телефон, нашла номер той женщины — Жанны Карташовой. Свекровь оставила его записанным на обратной стороне листка. Пальцы дрожали над экраном.
Нажала вызов.
Длинные гудки. Раз, два, три... На пятом взяли трубку.
— Алло? — голос хриплый, усталый. Женщина явно курит. Много.
— Здравствуйте... Это Жанна Карташова?
— Ну я. Вы кто?
Я сглотнула. Что сказать? «Привет, я, кажется, двадцать лет растила вашу дочь»?
— Меня зовут Ксения Травникова. Я... — голос сорвался. — Мы с вами рожали в один день. В марте две тысячи пятого. В четвёртом роддоме.
Молчание. Долгое, тягучее. Потом — смешок. Короткий, злой.
— Ну наконец-то. А я уж думала, до смерти своей не дождусь этого звонка.
— Что... Вы о чём?
— О том, милая моя, что я двадцать лет знаю, что мне подкинули чужого ребёнка. Только доказать ничего не могла. — Жанна шумно затянулась, я услышала, как она выдыхает дым. — Та ваша девчонка на меня вообще не похожа. Ни внешне, ни по характеру. Чужая она. Всегда чужой была.
У меня внутри всё сжалось от её слов. Чужая. Значит, Яна...
— Я хочу встретиться, — выпалила я. — Сегодня. Сейчас.
— Приезжай. — Жанна продиктовала адрес. — Только предупреждаю: Таисия дома. Моя... ну, типа дочь. Она в курсе, что я подозреваю. Мы уже не раз об этом скандалили.
Я записала адрес дрожащей рукой и бросилась к выходу. Метро, две пересадки, потом ещё автобус. Ехала как в тумане, не соображая толком, что делаю. Люди вокруг смеялись, разговаривали по телефонам, жили обычной жизнью. А я будто проваливалась в какую-то параллельную реальность, где всё, что я считала правдой, оказалось ложью.
Солнцево встретило серыми панельками и грязным снегом вдоль дорог. Нашла нужный дом — девятиэтажка, облупленная, с выбитыми окнами на первом этаже. Поднялась на четвёртый этаж, нажала на звонок.
Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла женщина лет сорока пяти, с жёлтыми от никотина пальцами и тяжёлым взглядом. Крашеные рыжие волосы, спортивный костюм, стоптанные тапки. Лицо измождённое, с глубокими морщинами вокруг рта.
— Заходи, чего стоишь.
Я переступила порог. Квартира маленькая, двушка. Пахло сигаретами и чем-то кислым. В комнате на диване сидела девушка лет двадцати, уткнувшись в телефон. Подняла глаза — и я замерла.
Передо мной сидела я. Двадцать лет назад. Те же серо-зелёные глаза, тот же разрез лица, те же тонкие губы. Даже родинка над верхней губой — точно как у меня.
— Таисия, это она, — бросила Жанна, закуривая новую сигарету. — Та самая мамаша, которая растила твою сестрёнку.
— Не сестрёнку, а меня, — девушка встала. Она была высокой, худой, в рваных джинсах и чёрной футболке. — Потому что я — это она. А она — это я. Угадай, кто из нас настоящий?
— Тася, заткнись, — огрызнулась Жанна.
— Сама заткнись! — девушка шагнула ко мне. — Ты знаешь, как оно это, а? Всю жизнь чувствовать, что ты не на своём месте? Что мать на тебя смотрит, как на чужую? Что она тебя терпеть не может, и ты её — тоже?
Жанна дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но промолчала. Отвернулась к окну.
— Мы сделали тест, — продолжала Таисия. — Полгода назад. Я сама настояла. Результат пришёл — никакого родства. Ноль. Я ей не дочь, она мне не мать. И тогда она призналась, что всегда подозревала. С самого начала.
— Я не подозревала, — хрипло сказала Жанна. — Я знала. Просто не хотела признаваться. Думала, привыкну. Думала, полюблю. — Она резко обернулась. — Но не получилось, понимаешь? Не смогла. Двадцать лет пыталась — не вышло.
Таисия усмехнулась, но в глазах у неё блеснули слёзы. Я стояла между ними и не знала, что сказать. Моя дочь. Настоящая, биологическая дочь, которую я никогда не знала. Вот она, передо мной. С моим лицом, с моими генами. Выросшая в этой облезлой квартире, с матерью, которая её не любила.
— А где она? — спросила я. — Где... Яна?
— Твоя девочка, хочешь сказать? — Жанна затушила сигарету. — У себя, небось. Живёт в своей тёплой квартирке, учится в университете на бюджете, встречается с каким-нибудь приличным парнем. Правильно?
Я кивнула. Университет. Бюджет. Семён всегда зарабатывал хорошо, мы могли дать Яне всё, что нужно.
— Вот видишь. — Жанна села на диван, лицо её было горьким. — А Тасе пришлось после девятого класса идти работать. Потому что денег не было. Я одна, пенсия копеечная, перебиваюсь подработками. Какое тут образование?
— Мне и не надо было ваше образование, — бросила Таисия. — Я в салоне работаю, маникюр делаю. Зарабатываю нормально. Сама себя обеспечиваю с восемнадцати лет.
Она говорила это с вызовом, но я видела — ей больно. Больно оттого, что она выросла не там, где должна была. Что её жизнь могла быть другой.
— Что теперь делать будем? — спросила я. Голос звучал странно, отстранённо. — Как жить с этим?
— Да как хочешь, так и живи, — Жанна пожала плечами. — Я своё отмучилась. Хочешь — забирай Таську, воспитывай дальше. Хочешь — не забирай. Мне уже всё равно.
— Мама! — Таисия шагнула к ней, но Жанна отмахнулась.
— Не мама я тебе. Сколько раз повторять? Анализ показал — не мама. Вот пусть настоящая и разбирается.
Я смотрела на них — на эту женщину, измученную жизнью и неспособную любить чужого ребёнка, и на девушку, которая была моей, но выросла без меня. И вдруг поняла: я ведь тоже могла стать такой. Если бы узнала правду раньше. Если бы не успела полюбить Яну всем сердцем.
Телефон завибрировал. Семён. «Мама сказала, что у вас разговор был. Еду домой. Нам нужно поговорить».
Господи. Он узнал. Свекровь не стала ждать вечера.
— Мне нужно ехать, — выдавила я. — Я... Дайте мне время. Мне нужно подумать.
— Валяй, думай, — кивнула Жанна. — Только учти: если захочешь Таську к себе забрать, просто так я не отдам. Двадцать лет растила, пусть и через силу. Деньги вложила, нервы потратила. Пусть компенсацию платят.
— Какую компенсацию? — я не поверила своим ушам.
— Обычную. Денежную. — Жанна прищурилась. — Слышала, у вас квартира трёшка в Строгино. Неплохо живёте. Значит, и поделиться можете.
— Ты шутишь? — я уставилась на неё. — Ты хочешь денег за то, что растила собственную дочь?
— Не собственную, — поправила Жанна. — Твою. Которая мне с самого начала поперёк горла стояла.
— Мам, хватит! — Таисия схватила её за руку. — Мы же договаривались...
— Ничего мы не договаривались! — Жанна вырвала руку. — Я двадцать лет мучилась с чужим ребёнком, теперь хоть какую-то выгоду получу. Справедливо.
Меня затошнило. Не от слов даже — от того холода, с которым она это произносила. Будто торговалась на рынке.
— Знаешь что, — я достала телефон, — давай сейчас позвоним в полицию. Пусть разбираются. Экспертизы проведут официальные, всё зафиксируют. И роддом тот найдут, и медсестру, если она ещё жива. А потом суд решит, кто кому что должен.
Лицо Жанны дёрнулось.
— Не надо никакой полиции.
— Почему? — я шагнула к ней. — Боишься, что всплывёт что-то ещё? Что ты, может, сама знала с самого начала и молчала? Или вообще специально согласилась на обмен?
— Ты о чём?! — Жанна вскочила с дивана.
— А о том, что твоя дочь — моя Яна — родилась здоровой. Семь баллов по Апгар. А вот у меня были осложнения при родах, ребёнка долго откачивали. Может, тебе просто повезло, что подсунули крепкую девочку вместо слабенькой? И ты решила не поднимать шум?
Это была наглая ложь — я не знала, как родилась Яна, какие у неё были баллы. Но выстрелило. Жанна побледнела, отступила на шаг.
— Бред несёшь... Я ничего не знала...
— Зато теперь хочешь нажиться на чужом горе, — я сунула телефон в карман. — Слушай, Жанна. Я приехала сюда не за тем, чтобы делить детей, как имущество. Я хотела понять, что произошло. И понять, что делать дальше.
— И что ты поняла? — Таисия смотрела на меня внимательно, изучающе.
Я посмотрела на неё — на своё отражение, на девушку с моим лицом и чужой судьбой.
— Поняла, что Яна — моя дочь. Не по крови, а по жизни. Я её растила, я её люблю. И никакой анализ этого не изменит.
— А я? — тихо спросила Таисия. — Я что, так и останусь никому не нужной?
Сердце сжалось. Господи, как же ей больно. Двадцать лет рядом с женщиной, которая её не любит. Двадцать лет чувствовать себя лишней.
— Не знаю, — честно ответила я. — Мне нужно время. Мне нужно поговорить с мужем, с Яной. Это... это не решается за пять минут.
— Времени у тебя до завтра, — отрезала Жанна. — Завтра я иду к адвокату. Пусть он разбирается, сколько ты мне должна за все эти годы. А там посмотрим.
Я развернулась и вышла, не попрощавшись. В подъезде меня накрыло — я прислонилась к стене и разрыдалась. Первый раз за двадцать лет я плакала так — безудержно, навзрыд, как маленькая девочка.
Домой вернулась через два часа. Семён сидел на кухне, перед ним лежал тот же проклятый листок с анализом ДНК. Лицо серое, руки сжаты в кулаки.
— Это правда? — спросил он, когда я вошла.
— Не знаю, — я опустилась на стул напротив. — Может быть.
— Может быть? — он ударил кулаком по столу. — Ты была там, в роддоме! Ты должна помнить!
— Я ничего не помню! — крикнула я. — Понимаешь? Меня кололи обезболивающим, я сутки рожала, я была в полубессознательном состоянии! Когда принесли ребёнка, я подумала — моя. Все так думают. Никто не проверяет!
Семён откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу.
— Мама говорит, нужно Яну проверить. Официально. Через суд.
— Зачем? — я схватила его за руку. — Зачем нам это? Яна — наша дочь. Мы её вырастили, мы её любим. Какая разница, чья у неё кровь?
— Разница есть, — он посмотрел на меня, и в глазах его я увидела боль. — Разница в том, что где-то есть наш настоящий ребёнок. И мы о нём не знаем. Не заботимся. Ничего не делаем.
Я подумала о Таисии — о её маникюрном салоне, о работе с восемнадцати, о матери, которая её не любит. Подумала о том, какой могла бы быть её жизнь рядом с нами. Учёба, путешествия, забота, любовь...
— Я сегодня встречалась с той женщиной, — призналась я. — С Жанной Карташовой. И с её... с Таисией.
Семён замер.
— И?
— И она моя копия. Абсолютная. Даже родинка в том же месте. — Я сглотнула. — Но она чужая, Сёма. Я на неё смотрела и понимала — чужая. Двадцать лет жизни не вернёшь. Мы для неё чужие люди. А она для нас — тоже.
— Может, не поздно? — он взял меня за руку. — Может, мы сможем... наверстать?
Я покачала головой.
— Жанна хочет денег. Компенсацию требует за то, что растила нашу дочь. А Таисия... Господи, Сёма, она выросла в другом мире. Мы ей не нужны. Поздно.
Мы сидели на кухне, держась за руки, и молчали. В прихожей щёлкнул замок — вернулась Яна. Весёлая, растрёпанная, с огромным букетом роз в руках.
— Мам, пап, вы чего тут как на поминках? — она бросила сумку на пол. — Мирон цветы подарил, смотрите какие! Говорит, просто так, без повода. Романтик, да?
Она стояла в дверях, улыбалась, и была такой родной, такой своей. Моей дочерью. Единственной.
Семён посмотрел на меня. Я кивнула. Он встал, подошёл к Яне, обнял её.
— Красивые, — сказал он. — Давай поставим в вазу.
А я сидела и смотрела на них — на мужа и дочь, которые были моей семьёй. И понимала: что бы ни показывали анализы, какая бы правда ни всплыла — это моя жизнь. Мой выбор.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера. Таисия.
«Жанна меня выгнала. Сказала, раз я не её дочь, пусть съезжаю. Можно мне к вам?»
Я посмотрела на экран. Потом на Семёна. Потом на Яну.
И не знала, что ответить.
Пальцы зависли над клавиатурой. Три точки в диалоге мигали, ждали ответа. А я сидела и не могла выдавить ни слова.
«Можно мне к вам?»
Четыре слова, которые переворачивали всё с ног на голову.
— Мам, ты чего такая бледная? — Яна поставила розы на стол, присела рядом. — Случилось что-то?
Семён посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос: говорить?
Я покачала головой. Не сейчас. Не так.
— Устала просто, — я выдавила улыбку. — Яна, иди отдыхай. Завтра рано вставать.
— Точно всё нормально? — она недоверчиво прищурилась, но встала. — Ладно. Спокойной ночи.
Когда за ней закрылась дверь, я показала Семёну телефон. Он прочитал сообщение, побледнел.
— Что будем делать?
— Не знаю, — я опустила телефон на стол. — Помочь ей? Впустить в нашу жизнь? А потом что? Она узнает, что Яна ей не сестра? Что та заняла её место?
— Может, они подружатся, — неуверенно сказал Семён. — Может, нормально всё будет.
— Или начнётся война, — я встала, подошла к окну. — Представь: две девушки, одного возраста, выросшие в разных мирах. Одна — с любовью и заботой, другая — в нищете и отторжении. Как думаешь, что будет, когда они окажутся под одной крышей?
Семён молчал. Знал, что я права.
Телефон снова завибрировал. «Ну пожалуйста. Мне правда некуда идти. Я поработаю, сниму комнату, просто дайте время».
Сердце сжалось. Моя дочь. По крови — моя. Просит помощи. А я не знаю, что ответить.
— Скажи ей приезжать, — вдруг сказал Семён. — На неделю. Пусть поживёт, мы поймём, как оно всё будет. А там решим.
— Ты уверен?
— Нет, — он обнял меня со спины. — Но она наша дочь, Ксюш. Пусть мы её не растили, но она наша. Мы не можем бросить её на улице.
Я набрала ответ: «Приезжай. Поговорим».
Точка отправления. Назад дороги нет.
Через полчаса Таисия прислала: «Спасибо. Буду завтра утром».
Я легла в кровать рядом с Семёном, но не спала до рассвета. Думала о завтрашнем дне, о том, как встретятся две девушки — одна моя по жизни, другая по крови. О том, что я скажу Яне. О том, разрушит ли правда нашу семью или, наоборот, сделает её крепче.
Под утро задремала. И снился мне роддом — белые стены, крики, спеленатый свёрток в руках медсестры. «Ваша девочка», — говорила она. А я смотрела на красное сморщенное личико и не знала — моя или нет.
Проснулась от звонка в дверь. Семь утра. Семён ещё спал, Яна тоже. Я накинула халат, пошла открывать.
На пороге стояла Таисия с потёртым рюкзаком за плечами. Волосы растрёпаны, глаза красные — не спала, видно, всю ночь.
— Привет, — сказала она тихо. — Я... можно войти?
Я отступила в сторону.
И когда она переступила порог, поняла: жизнь, какой я её знала двадцать лет, закончилась. Началась новая. Страшная, непонятная, но неизбежная.
Потому что правду не спрячешь. Не закопаешь. Она всё равно всплывёт — рано или поздно.
А мне оставалось только одно — пройти через это. И надеяться, что на том берегу нас всё ещё будет ждать что-то похожее на семью.
Таисия прошла в прихожую, огляделась. Квартира наша большая, светлая — три комнаты, ремонт свежий. После её облупленной двушки это, наверное, выглядело как дворец.
— Красиво у вас, — сказала она, стягивая куртку. — Я постараюсь не мешать. Правда.
— Сядь, — я кивнула на кухню. — Чай будешь?
Мы сидели напротив друг друга, пили чай молча. Я смотрела на неё и видела себя в двадцать лет. Те же скулы, та же упрямая складка у рта. Даже держит кружку так же — обеими руками, будто греется.
— Жанна часто тебя выгоняла? — спросила я.
Таисия пожала плечами.
— Бывало. Когда напьётся или когда деньги кончаются. Я обычно у подруги ночевала, потом возвращалась. Она остывала, и всё по новой. — Она подняла глаза. — А вы... вы точно хотите разобраться во всём этом? Может, проще было бы забыть? Сделать вид, что я не приходила?
— Уже поздно, — я отпила чай. — Моя свекровь всё равно не отстанет. Она требует официального теста, суда. Хочет доказать, что Яна мне не дочь.
— Зачем ей это?
— Не любит она меня. Никогда не любила. — Я усмехнулась. — Считает, что сын недостоин такой жены. Вот и решила разрушить семью.
В коридоре послышались шаги. Яна. Я узнала её походку — быструю, лёгкую. Она вошла на кухню в пижаме, зевая, и замерла, увидев Таисию.
— Мам, это кто?
Таисия встала. Они стояли друг напротив друга — моя дочь, которую я растила, и дочь, которую должна была растить. Разные, как день и ночь. Яна — ухоженная, с длинными волосами, в дорогой пижаме. Таисия — в потёртых джинсах, с короткой стрижкой, с усталым лицом.
— Это Тася, — сказала я. — Она... у нас погостит несколько дней.
— Тася? — Яна нахмурилась. — Откуда?
— Дочь моей старой знакомой, — я солгала легко, удивляясь сама себе. — У неё проблемы с жильём, я предложила переночевать.
Таисия посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло разочарование. Ждала, что я скажу правду? Но я не могла. Не сейчас. Не так.
— А, понятно, — Яна пожала плечами. — Окей. Мам, а кофе есть?
Весь день я металась между ними. Яна собиралась на пары, болтала о Мироне, о новом проекте в университете. Таисия сидела в гостиной, листала телефон, молчала. Я видела, как она смотрит на Яну — изучающе, с затаённой горечью. Видела, как сжимаются её кулаки, когда Яна смеётся, когда обнимает меня на прощание перед уходом.
— Она не знает, да? — спросила Таисия, когда за Яной закрылась дверь.
— Нет.
— И вы не скажете?
— Не знаю, — я опустилась на диван рядом. — Это разрушит её мир. Она всю жизнь была моей дочерью. Любимой, желанной. А теперь что? Окажется, что она — результат чьей-то ошибки?
— Зато я — результат чужой любви, — Таисия усмехнулась зло. — Меня вы хотели, вынашивали, ждали. А получила меня Жанна. И возненавидела с первого взгляда.
Мне нечего было ответить. Она была права.
Вечером вернулся Семён. Увидел Таисию, кивнул молча. Мы поужинали втроём — Яна задерживалась у Мирона. За столом царила напряжённая тишина.
— Я нашёл того адвоката, — сказал Семён, когда мы остались одни на кухне. — Который двадцать лет назад вёл дело о перепутанных детях. Он сказал, что семьи тогда действительно отказались от экспертизы. Им предложили провести анализы за счёт роддома, но обе женщины отказались.
— Почему?
— Боялись. Одна — что потеряет ребёнка, если окажется, что не её. Вторая — что придётся отдавать, если подтвердится обмен. Проще было закрыть глаза и жить дальше.
— И мы так сделали, — я прислонилась к столу. — Мы тогда не знали, но мы выбрали так же. Молча согласились.
— Но теперь всё изменилось, — Семён подошёл, обнял меня. — Теперь правда на поверхности. И мы не можем сделать вид, что её нет.
Ночью я не спала. Слышала, как за стеной ворочается Таисия — её устроили в кабинете на раскладушке. Слышала, как Яна вернулась поздно, прошла в свою комнату. Две девушки под одной крышей. Одна — счастливая, не подозревающая. Другая — озлоблённая, обманутая жизнью.
Утром случилось то, чего я боялась.
Яна встала рано, пошла в душ. Таисия тоже проснулась, вышла из кабинета. Они столкнулись в коридоре.
— Слушай, — сказала Яна, — ты долго тут торчать будешь?
Таисия замерла.
— А тебе какая разница?
— Разница в том, что это мой дом. И я не понимаю, почему какая-то непонятная тётка поселилась у нас без объяснений.
— Непонятная тётка? — Таисия шагнула вперёд. — Я тебе не тётка, дорогая. Я твоя...
— Тася! — я выскочила из спальни. — Не надо.
Но было поздно. Яна смотрела на меня, потом на Таисию, и в глазах её появилось понимание.
— Она моя что? — спросила Яна медленно. — Мам, она моя кто?
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Семён вышел из спальни, встал рядом со мной.
— Яна, садись, — сказал он. — Нам нужно поговорить.
Мы сидели на кухне впятером — я, Семён, Яна, Таисия. И между нами лежала правда, которая разрывала нашу семью на части.
— Двадцать лет назад в роддоме произошла ошибка, — начала я. — Нас с Жанной Карташовой перепутали. Отдали мне её дочь, а ей — мою.
Яна смотрела на меня, и лицо её было белым, как мел.
— То есть ты... — она показала на Таисию. — Она твоя дочь? Настоящая?
— По крови — да.
— А я? — голос Яны дрожал. — Я кто?
— Ты моя дочь, — я схватила её за руку. — Ты всегда была моей. Кровь не важна.
Яна вырвала руку, вскочила.
— Не важна?! Двадцать лет моей жизни — ложь! Вы не мои родители! Я жила в чужой семье!
— Яна...
— Отстань! — она метнулась к двери. — Мне нужно подумать.
Хлопнула дверь. Тишина.
Таисия сидела, опустив голову. Семён закрыл лицо руками. А я смотрела на дверь, за которой исчезла моя дочь, и понимала — я её потеряла.
Правда оказалась разрушительнее лжи. И теперь нам предстояло собирать осколки того, что когда-то было семьёй.
Три дня Яна не ночевала дома. Жила у Мирона, на звонки не отвечала, только коротко писала: «Я в порядке». Каждое утро я просыпалась с тяжестью в груди, а вечером сидела у окна, ждала, что она вернётся.
Таисия тоже молчала. Бродила по квартире, как привидение. Один раз я застала её в комнате Яны — она стояла у книжного шкафа, рассматривала фотографии на полках. Детские снимки, школьные грамоты, кубки за танцы.
— Это могло быть моё, — сказала она тихо. — Вся эта жизнь. Могла быть моей.
— Тась...
— Но я не злюсь, — она обернулась, и я увидела слёзы на её щеках. — Правда. Я просто... жалею. За тебя, за себя, за неё. За всех нас.
В пятницу вечером Яна вернулась. Зашла, бросила сумку в прихожей, прошла на кухню. Мы с Семёном и Таисией сидели за столом, ужинали в тягостном молчании.
— Я поговорила с психологом, — сказала Яна, садясь напротив. — Университетским. Она сказала, что мне нужно принять ситуацию. Что родители — это не те, кто родил, а те, кто вырастил.
Сердце моё дрогнуло.
— И я подумала, — Яна посмотрела на меня, — ты меня купала, когда мне было три месяца. Лечила, когда болела. Сидела на всех утренниках и линейках. Учила меня завязывать шнурки, читать, любить. — Она вытерла слезу. — Значит, ты моя мама. Какая разница, чья у меня кровь?
Я не выдержала, обошла стол, обняла её. Мы плакали обе — долго, навзрыд, не стесняясь Семёна и Таисии.
— Прости меня, — шептала я. — Прости, что не сказала сразу.
— Я понимаю, — Яна отстранилась, вытерла глаза. — Ты боялась меня потерять. Я бы тоже боялась.
Она посмотрела на Таисию.
— А ты... как тебя там... Тася? — в голосе появилась неуверенность. — Ты останешься?
Таисия опустила глаза.
— Не знаю. Я вам чужая.
— Не чужая, — Семён заговорил впервые за эти дни. — Ты наша дочь. По крови — наша. Мы просто... опоздали. Но это не значит, что ты нам не нужна.
— У меня уже есть жизнь, — Таисия сжала кулаки. — Работа, друзья. Я привыкла быть одна.
— Тогда не бросай эту жизнь, — я взяла её за руку. — Живи своей. Но знай, что у тебя есть семья. Дом, куда ты всегда можешь прийти. Люди, которые о тебе заботятся.
Яна встала, подошла к Таисии, протянула руку.
— Я Яна. И, похоже, я твоя... не знаю даже как назвать. Сестра по судьбе?
Таисия усмехнулась сквозь слёзы, пожала её руку.
— Тася. Сестра по несчастью, скорее.
— Или по счастью, — Яна улыбнулась. — Потому что теперь нас не две дочери в разных семьях, а две сестры в одной.
Мы сидели за столом до поздней ночи. Говорили обо всём — о роддоме, о Жанне, о том, как жить дальше. Решили, что Таисия останется у нас, пока не найдёт нормальное жильё. Что Семён поможет ей с образованием — она всегда мечтала выучиться на дизайнера. Что Яна познакомит её со своими друзьями, покажет город.
— А Жанна? — спросила Таисия. — Что с ней?
— Пусть живёт, как хочет, — ответила я. — Мы ей ничего не должны. Она сделала свой выбор двадцать лет назад, когда отказалась от анализов. Теперь пусть живёт с этим.
Утром я проснулась от смеха на кухне. Яна и Таисия сидели за столом, пили кофе, что-то обсуждали. Увидели меня, замолчали.
— Что? — я улыбнулась.
— Мы решили, что Тася будет жить в моей комнате, — объявила Яна. — Там большая, хватит на двоих. Я уже половину шкафа освободила.
Таисия смущённо улыбнулась.
— Если ты не против, конечно.
Я подошла, обняла их обеих.
— Я только за.
Через месяц Таисия поступила на вечернее отделение колледжа. Днём работала в салоне, вечером училась. Яна помогала с домашними заданиями, они вместе смотрели фильмы, ходили по магазинам. Ссорились иногда — из-за музыки, из-за порядка в комнате, из-за мелочей. Но потом мирились, и я видела — они становятся близкими. Настоящими сёстрами.
Семён удочерил Таисию официально. Жанна не возражала — подписала все бумаги без разговоров. Кажется, ей было всё равно.
А я смотрела на своих девочек — таких разных, таких похожих, — и понимала: жизнь всё расставила по местам. Не так, как планировалось. Не так, как хотелось. Но правильно.
У меня две дочери. Одна — по крови, другая — по любви. Но обе — мои. Навсегда.
И это единственная правда, которая имеет значение.