— Боря, поедем с нами.
Мать стояла в дверях кузницы, поправляя платок. Августовское солнце било в спину, превращая её силуэт в светлое пятно.
— Познакомься с её родителями, всё уладите. Марина — девка хорошая, не из‑за чего ссориться.
Борис не оторвался от наковальни. Молот бил в такт сердцу — ровно, мерно. Металл под ударами послушно принимал форму кольца обручального. Для Марины, которая вчера заявила: «Либо Кишинёв, либо всё кончено между нами».
— Не поеду, — бросил он коротко.
Удар. Ещё удар. Искры летели к ногам, осыпаясь золотым дождём.
— Скажете, что я занят? Заказ горит.
— Боренька…
В материнском голосе зазвучала та особенная нотка, от которой всегда что‑то тёплое разливалось в груди. Она подошла ближе, положила ладонь ему на плечо.
— Сынок, не упрямься. Всё образуется. Любовь всё вынесет, поверь старухе.
— Какая любовь? — Борис наконец опустил молот, обернулся.
Лицо матери было таким родным, таким знакомым — каждая морщинка у глаз, каждая прядка седины в тёмных волосах.
«Она хочет, чтоб я кузницу бросил. Дело отцовское, дедовское. А я что? Должен за ней в город побежать, на заводе вкалывать?»
Отец появился в дверях — высокий, широкоплечий. Борис весь в него — ростом и силой пошёл. Он поправил на носу очки, которые всегда казались такими неуместными на этом богатырском лице.
— Миша, поговори с сыном, — мать всплеснула руками. — Опаздываем уже.
— Боря прав, — неожиданно встал на сторону сына отец. — Кузнец без кузницы — что птица без крыльев. Марина пусть подумает, готова ли жить в деревне. Если нет — значит, не судьба.
Мать вздохнула, но спорить не стала. Подошла к Борису, встала на цыпочки и поцеловала в щёку — так же, как в детстве.
— Ладно, упрямец. Вечером вернёмся, я пирог с вишней испеку, твой любимый. Поговорим спокойно.
Она задержалась на пороге, обернулась. Взгляд у неё был странный — словно хотела что‑то ещё сказать, что‑то важное.
Борис видел, как губы матери дрогнули, готовые сложиться в слова. Но она только улыбнулась и махнула рукой.
Он не знал, что это — последний раз. Не знал, что через четыре часа старый «Москвич» отца не впишется в поворот на мокрой дороге, вылетит под фуру. Не знал, что больше никогда не увидит эту улыбку, не почувствует материнский поцелуй, не услышит отцовского совета.
Молот снова запел над наковальней. Кольцо принимало форму. Борис не поднял головы, когда машина завелась и покатила по просёлку, подняв облако пыли.
«Всего‑то нужно было поехать с ними. Всего‑то…»
Пятнадцатого августа девяносто седьмого года, глубокой ночью, Борис Громов сидел в родительской спальне и смотрел на запечатанный конверт.
Комната не изменилась за шесть лет. Тяжёлый дубовый шкаф, который отец сам сколотил к свадьбе. Кружевная накидка на комоде — та, что мать вышивала долгими зимними вечерами. Иконка Божьей Матери в углу — та самая, что досталась от бабушки. Даже запах остался прежним: лаванда из мешочков в шкафу, древесина, едва уловимый аромат материнских духов.
Борис каждый день заходил сюда, садился на краешек кровати, целовал фотографию родителей на тумбочке — и каждый раз смотрел на конверт.
Мамин почерк, знакомый до боли: «Боря. Открыть после свадьбы».
Она написала это письмо, когда он с Мариной только начали встречаться. Сказала тогда:
— Это тебе на счастье, сынок. Прочтёшь, когда жену в дом приведёшь.
Он так и не привёл.
Марина после похорон приезжала один раз — постояла рядом, поплакала. А через месяц прислала записку: «Прости, Боря. Не могу. У тебя тут всё напоминает о них, а мне страшно. Будь счастлив».
Кольцо так и осталось недоделанным. Борис достал его из кармана — тонкий металлический круг, местами ещё шершавый, неотполированный. Покрутил в пальцах, усмехнулся горько.
— Так и не доковал, — пробормотал он в пустоту. — Как и жизнь не доделал.
На тумбочке стояла початая бутылка. Борис налил в гранёный стакан, поднял.
— Шестой год, мам, пап… — Голос предательски дрогнул. — Простите меня.
— Господи, простите…
Первая стопка обожгла горло, вторая пошла легче. К третьей руки уже почти не дрожали. К утру Борис Громов будет пьян — как каждое пятнадцатое августа последние шесть лет.
Лидия нашла брата в кузнице на рассвете. Он сидел на полу, прислонившись спиной к остывшей печи, и бессмысленно смотрел в одну точку. Бутылка валялась рядом — пустая. Рубаха расстёгнута, волосы растрёпаны, на скулах — щетина. Отец всегда учил брить лицо каждый день, но сегодня Боря, видимо, забыл. Или не захотел вспоминать.
— Боря, — Лида присела рядом, обняла брата за плечи.
Он был горячий, тяжело дышал.
— Боренька, родной…
— Лидка, — он повернул к ней лицо, и она увидела в его светлых глазах такую боль, что сердце сжалось. — Лидочка, я должен был поехать. Понимаешь? Должен был.
— Это не твоя вина.
Она гладила его по голове, как маленького, и плакала вместе с ним.
— Боря, милый, это не твоя вина…
— Моя! — он вскочил так резко, что Лида едва не упала. — Я поехал бы — отец бы не спешил. Он всегда, когда я рядом, осторожнее водил. А тут торопился… Чтоб успеть вернуться. Из‑за меня. Из‑за моей дурацкой гордости.
Лида знала: бесполезно спорить. Каждый год — одно и то же. Брат винит себя, пьёт, и никакие слова не помогают.
— Боря, пойдём домой, — она взяла его за руку. — Умойся, поешь. Настенька тебя ждёт, хотела картинку показать — нарисовала.
При упоминании племянницы что‑то дрогнуло в его лице.
— Настю… Отведи к Марфе Степановне, — он провёл ладонью по лицу. — Пусть там побудет. Я… Не хочу, чтоб она меня таким видела.
— Боря, иди…
— Лида. — Пожалуйста.
Она ушла.
А через час вся деревня Горушки уже знала: Борис Громов запил.
К обеду у сельпо собралась изрядная толпа — человек двадцать, а то и тридцать: бабы с сумками, мужики, что с полей на обед пришли, дети любопытные. Все знали, что значит «Громов запил». Значит, быть беде.
Борис шёл по улице, пошатываясь. Рубаха мятая, лицо красное — от солнца и выпитого. Но вид у него был не жалкий, а угрожающий. Такой громадный, широкоплечий, руки как лопаты. Шёл и бормотал что‑то себе под нос.
— Ой, мамочки, — старая Феодосья перекрестилась.
— Прячьтесь, бабоньки. Когда Борько в запое, лучше под руку ему не попадаться.
— Да не тронет он никого! — возразил Степан Павлович Орлов, бывший учитель истории, а ныне пенсионер.
— Борько добрый. Никогда слабых не обижал.
— Добрый‑то добрый, а силища в нём на троих хватит, — проворчал кто‑то из мужиков.
— Как год назад Серёге зубы выбил за то, что тот жену пьяную бил.
— Так Серёжа сам нарвался, — вступился другой. — И то Борько его один раз всего толкнул. Серый сам споткнулся, зубами об косяк.
Разговоры стихли, когда Борис подошёл к магазину. Окно было закрыто решёткой, на двери — замок. Санитарный день. Каждую вторую пятницу.
Борис постучал — один раз, второй. Потом, не дождавшись ответа, заколотил кулаком так, что дверь загремела на петлях.
— Анфиса Петровна! — заорал он. — Открывай!
В окне показалась круглая физиономия Анфисы, заведующей магазином. Женщина в годах, в бигудях, с лицом, намазанным зелёной маской.
— Борис Михайлович! — крикнула она. — Нельзя сегодня. Санитарный день. Во вторник приходи.
— Анфиса Петровна, открывай, — говорю. — Борис упёрся ладонями в дверь. — Мне надо.
— Не открою. Тебе вредно. И так уже…
— Открывай, — я сказал!
Толпа ахнула. Борис редко повышал голос. А уж орал так — и вовсе раз в году. В этот самый день.
Анфиса скрылась в окне.
Борис постоял, тяжело дыша. Потом развернулся и посмотрел на ворота магазина — старые, деревянные, на железных петлях. По бокам — столбы, врытые в землю, здоровенные, толщиной в обхват.
— Ох, батюшки, — прошептала Федосья. — Он же не посмеет…
Борис подошёл к правому столбу, обхватил его обеими руками. Мышцы на предплечьях вздулись, шея налилась кровью.
— Борь, не надо! — крикнул Степан Павлович. — Опомнись!
Борис рванул. Земля вокруг столба затрещала, пошли трещины, как паутина. Столб качнулся. Ещё рывок — и он вышел из земли с оглушительным скрежетом.
Ворота, лишившись опоры, накренились и рухнули набок, подняв облако пыли.
Толпа шарахнулась. Кто‑то взвизгнул. Дети завизжали от восторга.
Борис стоял с вырванным столбом в руках, тяжело дыша. Столб был метра три длиной, весил килограммов сорок, не меньше. Он держал его как хворостину.
— Батюшки‑светы! — Федосья схватилась за сердце. — Силища‑то какая!