Предрассветный лес был миром призраков и обещаний. Серый туман, холодный и влажный, стлался по земле, скрывая корни и камни, обволакивая стволы деревьев до половины. Воздух был неподвижным и звонким от тишины. Каждый звук — хруст ветки под ногой — казался Анне невероятно громким, разрывающим эту хрупкую пелену. Она шла вдоль ручья, как велел старик Барбос. Вода, тёмная и зеркальная в этот час, бесшумно вилась меж камней, указывая путь.
Иван проснулся и начал хныкать, его крошечный ротик искал грудь. Анна присела на корточки под развесистой ольхой, чьи листья были усыпаны крупными, холодными каплями. Она расстегнула промокшую кофту, молоко, несмотря на страх, холод и голод, было. Тёплое, живое. Иван прильнул, жадно и шумно глотая, его крошечные пальчики впились в её кожу. Боль от укусов десен смешалась с волной облегчения и бесконечной нежности. Она сама съела половину подаренного сухаря, запив водой из ручья. Силы понемногу возвращались...
Она попыталась представить себе тракт. Пыльная дорога, телеги, чужие, настороженные лица. Как она, вся в грязи, с новорождённым у груди, будет просить помощи? Страх снова поднялся в горле комом. Но отступать было некуда. Сзади Тарас, собаки и неминуемая смерть. Впереди хоть какая-то возможность.
Рассвет занялся по-настоящему. Туман начал таять, превращаясь в золотистую дымку, сквозь которую пробились первые косые лучи солнца. Лес оживал. Запели птицы,сначала робко, потом все смелее, заполняя воздух немыслимой трелью. Застрекотала в траве первая цикада. Над водой закружились стрекозы с крыльями из слюды. Природа, равнодушная к её горю, праздновала новый день с ослепительной щедростью. Анна шла весь день, делая частые привалы, чтобы покормить сына.
Ручей впал в реку, и теперь она двигалась вдоль высокого, поросшего лесом берега, стараясь держаться в тени деревьев, подальше от открытой воды. Временами она видела на том берегу дымок или крышу — признаки жизни, но это были чужие миры, отделённые от неё широкой, быстрой лентой воды.
К вечеру второго дня пейзаж начал меняться. Лес поредел, уступив место лугам с высокой, поникшей от зноя травой. Воздух загудел от пчёл и шмелей, пахло мёдом и полынью. А потом она услышала новый звук — не птичий, не лесной. Это был отдалённый, ровный гул, похожий на шум моря. И сквозь него — отчётливый, металлический скрип и цокот копыт.
Она выбралась на край последней рощицы и замерла, инстинктивно прикрыв рукой голову спящего у её груди Ивана.
Внизу, в ложбине, вилась широкая, укатанная дорога — тот самый тракт. Он был полон жизни, которая после дней тишины казалась ей оглушительной и враждебной. Медленно ползли, поскрипывая, гружёные сеном телеги. Ехали всадники. Шли пешие путники с котомками. Пыль, поднятая сотнями ног и колёс, висела в воздухе золотистым облаком, окрашивая заходящее солнце в багряные тона.
Анна отпрянула назад, в тень деревьев. Сердце бешено колотилось. Вот он, выход. И барьер. Как шагнуть туда, где каждый взгляд будет сканировать её, одинокую, молодую женщину с младенцем? Спросят, где муж, откуда родом…
Она просидела в кустах до самых сумерек, кормя Ивана и наблюдая, как движение на тракте постепенно стихает. Путники сворачивали к постоялым дворам, видневшимся вдали огоньками. На дороге становилось пустынно. Наступила ночь, тёплая и звёздная. Анна решилась. Она спустилась с холма и вышла на край тракта. Пыль была мягкой и тёплой под босыми ногами.
Она шла вдоль дороги в темноте, не зная куда, просто двигаясь вперёд, прочь от прошлого. Через час она увидела в стороне от дороги, у старого дуба, тлеющий костёр и фигуры людей. Это была небольшая группа: старик с бородой, женщина в платке и двое детей. Бродяги, нищие или такие же беглецы, как она.
Анна остановилась на почтительном расстоянии. Первой её заметила женщина. Она подняла голову, и в её глазах, отражающих огонь, не было ни страха, ни удивления, только усталое внимание.
— Иди к огню, коль пришла, — позвала женщина хриплым, но незлым голосом. — С младенцем ночь на тракте — гиблое дело. Хоть погрейся.
Анна несмело подошла. Жар костра обжёг её кожу приятным, забытым теплом. Она села, чуть отвернувшись, чтобы покормить проснувшегося Ивана, прикрыв его и себя краем платка.
— Спасибо, — прошептала она, когда ребёнок насытился и уснул.
Старик, не глядя на неё, протянул деревянную миску с дымящейся похлёбкой — простой, из картошки и крупы. Она жадно поела. Еда и огонь творили чудо, разжимая ледяные тиски внутри.
— Далеко путь держишь? — спросил старик, глядя в огонь, его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся кожу.
— В город, — тихо ответила Анна.
— От кого?
Она промолчала, прижимая к себе сына. Молчание было красноречивее слов. Старик кивнул, как будто всё понял.
— Много таких нынче по миру скитается. Город всех проглотит, да не всех переварит. Осторожней, девонька.
Женщина, которую звали Матрёна, оказалась словоохотливее.
— Мы на сезон идём, на кирпичные заводы за рекой. Там руки, что с детьми, что без, всегда нужны. Бараки дают, кормят скудно, но не дают помереть. С грудным-то сложнее… но, гляди, и ты пристроишься. У сторожихи в поле помогать, в прачечной. Лишь бы не с пустыми руками, да чтоб дитя не кричало зря.
Анна замерла, слушая. Работа. Кров. Возможность затеряться среди таких же, как она, выброшенных жизнью на обочину. Это была соломинка, но за неё можно было ухватиться.
— А… как туда попасть? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— С нами иди, коли ноги несут, — сказала Матрёна просто. — До полудня завтрашнего дойдём. Только запомни… — Она пристально посмотрела на Анну поверх костра. — Здесь у каждого своя боль за пазухой. Не ковыряйся в чужой, и в твою не полезут.
Анна кивнула, переполненная слабой, но упрямой надеждой. Она пристроилась у огня рядом с другими детьми, завернула Ивана в безрукавку и прикрыла глаза. Сквозь ресницы она видела, как искры от костра взвиваются к чёрному, усыпанному звёздами небу. Они были похожи на тысячи маленьких, ускользающих огоньков — таких же хрупких, как её шанс. Но они летели вверх. И это было главное.
Шум тракта затих, сменившись стрекотанием кузнечиков в придорожной траве. В эту ночь тоскливый вой собаки где-то вдалеке не звучал для неё угрозой. Он был просто частью огромного, спящего мира, в котором она, наконец, нашла крошечную, тёплую щель — не только для тела, но и для своей новой, немыслимо трудной, но своей судьбы вместе с сыном. Завтра будет новый путь. Но теперь она шла не одна.
Продолжение следует ...