Вернувшись домой, Клавдия, плюхнулась на кровать и уснула.
Послеобеденный сон - роскошь для москвича.
Тяжелый разговор с матерью дал о себе знать: то ей снился отец — без лица, в расплывающемся белом халате, то табор на окраине города, огонь, тянущиеся к нему руки, то зелёный сигнал светофора, который никак не сменялся на красный.
Клавдия проснулась с ощущением, что кто‑то только что стоял у её кровати и что‑то хотел сказать, но не успел.
В комнате было тихо, только часы на кухне мерно тикали, и из‑за шторы пробивался тусклый свет фонаря.
Она перевернулась на другой бок, сказала себе, что это просто переживания, и попыталась уснуть.
Но в голове всё равно крутились два лица: матери — с упрямо сжатыми губами, и Зоры — с внимательным, чуть насмешливым взглядом.
Потом резко подскочила с кровати - уже вечер, нужно собираться на встречу с цыганкой, а она спит.
Когда Клавдия вышла из дома, небо уже было серым, фонари тускло освещали улицы, снегопад закончился, только редкие хлопья лениво кружились в воздухе.
Город казался уставшим после непогоды.
До перехода она дошла почти на автомате.
Там, где вчера её сердце выскакивало из груди, сейчас всё было обыденно: люди шли, машины ехали, зелёный сменялся красным.
В кафе всё по-прежнему: те же три столика, тот же тусклый свет, тот же телевизор в углу.
Только Зоры не было.
Клавдия остановилась у дверей, почувствовала, как внутри похолодело.
Глупое, детское чувство — будто про неё забыли.
«Никто никому ничего не обещал», — напомнила она себе.
Она уже собиралась развернуться и уйти, когда за спиной послышался знакомый хрипловатый голос:
— Чего на пороге застыла? Проходи.
Клавдия обернулась.
Зора стояла сзади, слегка запыхавшаяся, с тем же пакетом в руках и с платком, на этот раз повязанным крепче.
— Я… думала, вы не придёте, — призналась Клава.
— А я думала, ты не придёшь, — усмехнулась Зора. — Но видишь, обе пришли. Значит, так надо.
Они вошли в кафе.
Внутри было чуть меньше людей, чем вчера.
За одним столиком сидели двое рабочих в робах, за другим — девушка с телефоном и кофе.
Клавдия взяла чай себе и Зоре.
Пирожки сегодня обе проигнорировали.
— Ну что, девочка, — Зора обхватила стакан ладонями, грея пальцы. — Сегодня ты услышала песню твоей матери, теперь послушаешь песню твоей крови.
Клавдия чуть не поперхнулась чаем.
— Это как?
— Мать — это земля, — сказала Зора. — Дом. Она тебя носит, кормит, держит. Отец — это дорога. С ним ты уходишь туда, где никогда не была.
Она посмотрела на Клавдию поверх стакана.
— Ты всё время хочешь уехать, так ведь?
Клава не стала отпираться.
— Да.
— Это он в тебе, — кивнула Зора. — Ты думаешь, это твоя мечта. А это его незаконченный путь.
— У меня тоже что‑то своё есть, — возразила она.
— Конечно, есть, — не спорила Зора. — Но кровь — она как дорога: можно свернуть, но нельзя сделать вид, что её нет.
Она отставила стакан, сложила руки на столе.
— Он пришёл к нам не от хорошей жизни, — начала она. — Хотя с виду всё у него было ничего: молодой врач, умный, с руками золотыми. Только внутри пусто было у него, как в выжженом поле.
Клавдия ловила каждое слово.
— Он говорил, что хотел помогать, — продолжила Зора. — Людей лечить, животных. А попал туда, где начальнику главное — отчёты и деньги, а не люди.
— В больницу? — уточнила Клава.
— А куда ж ещё, — кивнула Зора. — Район маленький, бедных много, бумажек ещё больше. Он поначалу терпел, а потом стал к нам ходить.
Она чуть усмехнулась.
— Сначала к лошадям. Мы тогда с табором часто там стояли, за городом. У нас кони болели — дороги плохие, корм не тот. Он лечил. За бесплатно.
— И вы ему… доверяли? — осторожно спросила Клава.
— Наши чужих не любят, — признала Зора. — Но в нём что‑то своё было. Может, в глазах. Может, в этой его… — она провела пальцем по своему подбородку. — Глупой родинке.
Клавдия невольно дотронулась до своего подбородка.
— Он ночами к нам приходил, — продолжала Зора. — После смены. Сидел у костра, слушал песни, истории спрашивал. Как жили, куда ходили, что видели.
В её голосе появилась лёгкая мягкость — почти нежность.
— И, конечно, влюбился, — добавила она. — Как же без этого.
Клавдия задержала дыхание.
— В маму?
— В твою маму он и так был влюблён, — сказала Зора. — Но он ещё в дорогу влюбился. В нашу жизнь. В свободу эту, которая и не свобода совсем, а другая клетка, только без стен.
Она помолчала, давая Клавдии переварить.
— Его всё время разрывало, — сказала она. — То к вам тянет — к дому, к женщине, к ребёнку, который в ней растёт. То к нам — к костру, к дороге, к ночи.
— И он выбрал вас, — глухо произнесла Клава.
— Он выбрал не нас, — покачала головой Зора. — Он выбрал сбежать от выбора.
Эти слова прозвучали неожиданно жёстко.
— Как это?
— Вместо того чтобы честно сказать вашей матери: «Я не могу жить напополам», — он просто… ушёл, — сказала Зора. — Сказал: «Я вернусь», а сам не вернулся.
Она вздохнула, провела ладонью по лицу, как будто стирала оттуда старое кино.
— Мало кто выдерживает две жизни сразу, девочка. Один дом, два костра — всегда где‑то горит сильнее.
Клавдия почувствовала, как в груди расползается неприятное чувство: похоже, ни один из вариантов — ни мамин, ни Зорин — не делал отца героем.
И в то же время оба не делали его чудовищем.
— Он… много о нас говорил? — осторожно спросила она.
— О тебе — да, — кивнула Зора. — Бережно говорил. Боялся.
— Чего?
— Что станет таким же, как его отец, — спокойно ответила она. — Тенью. Оказывается его отец был цыганом наполовину....
Клавдия сжала пальцы вокруг стакана.
— Где он сейчас? — спросила она. — Вы правда не знаете?
Зора посмотрела ей прямо в глаза.
— Я знаю, что он мне должен, — сказала она. — А вот жив он или нет…
Она развела руками.
— Люди иногда уходят так, что не скажешь сразу — это смерть или просто длинная дорога.
Клавдия почувствовала, как внутри поднимается усталость от недосказанностей.
— Зачем вы мне всё это рассказываете? — спросила она.
— Могла, — согласилась Зора. — Только мне тоже жить надо.
Она придвинулась ближе.
— Он мне жизнь спас когда‑то, девочка. Я ему тоже должна была. А он ушёл. Долг повис в воздухе.
Клавдия слушала, затаив дыхание.
— Я всё ждала, что он вернётся, — продолжала Зора. — Чтобы я могла замкнуть круг. А вернулась ты. С его родинкой. С его глазами.
Она мягко усмехнулась.
— Ты думаешь, ты меня тогда на переходе спасла? — спросила она. — Это он тебя туда вывел.
— Я просто увидела, что вы шагнули под машину, — упрямо сказала она.
— Конечно, — кивнула Зора. — Так всё и работает. Просто — не просто.
Она снова откинулась на спинку стула.
— У тебя теперь выбор, девочка, — сказала она тише. — Ты можешь сделать вид, что ничего не знаешь. И дальше ходить по своей клетке взад‑вперёд. А можешь пойти туда, где он когда‑то свернул.
— Куда?
Зора назвала название посёлка.
— Там его последний след, — сказала Зора. — Там люди, которые его помнят. Если хочешь знать правду — начни оттуда.
Клавдия молчала.
Ей казалось, что в этом маленьком кафе вдруг стало нечем дышать.
— А вы? — наконец спросила она. — Вы поедете со мной?
Зора покачала головой.
— Моя дорога здесь, — сказала она. — Я свою часть уже сделала. Тебе помогла увидеть, куда смотреть.
Она поднялась, накинула платок.
— Дальше — сама.
Клавдия хотела спросить ещё что‑то — про долг, про то, что именно отец для неё сделал, но слова застряли.
— Ты ещё придёшь? — вместо этого вырвалось у неё.
Зора задумалась на мгновение, потом улыбнулась уголком губ.
— Если надо будет, я тебя сама найду, — сказала она. — Не бойся. Мы так просто людей из своей жизни не отпускаем.
Она вышла, оставив после себя запах костра.
Клавдия осталась сидеть одна за столиком, глядя на свой чай.
В голове звучало название посёлка, которое только что назвала Зора.
И вдруг она ясно поняла: мысль об отъезде больше не абстрактная мечта «куда‑нибудь».
У неё появилось конкретное направление.
В ней течет цыганская кровь, почему мама не сказала об этом, может она не знает, что отец отца имел цыганские корни. Зная это, она бы его простила.
Да уж, вот так поворот...
продолжение